Я чуть прищурился. Ее слова резанули слух.
Пелагея перехватила мой взгляд, криво усмехнулась своим щербатым ртом:
— Чего смотришь? Зуб, что ли, мой разглядываешь? Так это мне один лепила на Лиговке выдрал. Коновал, чтоб его черти жарили.
«Лепила, — отметил я про себя. — И манеры… Слишком дерзкая для забитой швеи. Слишком спокойная».
Взгляд скользнул ниже, по ее тощей шее, обтянутой серым, застиранным платьем. И зацепился за деталь, которую Анфиса вряд ли замечала. Из-под ворота, когда Пелагея затягивалась, выбилась тонкая цепочка. Блеснула тусклым, жирным блеском.
Золото.
Не латунь, не самоварное — настоящее. И кулончик на ней, хоть и мелкий, но явно не грошовый. Откуда у девки золотишко, на которое можно месяц жить припеваючи?
Картинка сложилась мгновенно.
«Хахаль, — понял я. — У этой дамочки есть заступник. И не из простых работяг. Отсюда и словечки, и цацки, которые она напоказ не выставляет, но и в ломбард не несет — подарок, значит, дорожит. Или боится».
Это меняло дело. С одной стороны — риск. Если ее «миленок» просто отморозок, могут быть проблемы. С другой — это новый выход на серьезных людей, если прижмет.
Вслух я, конечно, ничего не сказал. Встал с табурета, отряхивая колени.
— Ладно, девчата. Некогда мне рассиживаться.
Я положил на стол, прямо поверх выкроек, сверток с цветастыми шалями. Анфиса ахнула, потянулась было, но отдернула руку, глянув на меня.
Следом я достал из кармана отрезанную полоску сукна. Положил рядом.
— Передайте Варе, — сказал я, глядя на Пелагею. Она тут была за старшую по уму. — Пусть кухаркам, горничным в богатых домах покажет, может, возьмут. Товар… скажем так, конфискованный. Отдаем дешево, дешевле, чем в Гостином дворе.
— А Варе-то какой интерес? — прищурилась чернявая, не сводя глаз с шалей.
— Ей — доля. С каждого проданного аршина, с каждой шали — копейка в карман. Живая копейка.
Пелагея медленно поднялась и, подойдя к столу, протянула руку. Ее пальцы, черствые от иголки, но цепкие, коснулись сукна. Она потерла ткань, проверяя плотность, смяла уголок. Профессионально оценила качество. Потом перевела взгляд на меня, и в ее черных глазах мелькнуло понимание.
— Доброе сукно, — процедила она, выпуская дым ноздрями. — Плотное, гвардейское.
Она усмехнулась, но уже без злобы, а с каким-то деловым уважением.
— Ну-ну. Деловой. Передам я Варьке. За такой товар краснеть не придется.
— Вот и лады, — кивнул я. — Зайду через пару дней. Бывайте.
Мой взгляд упал на три куртки, что висели на кровати. Варя их должна была перешить, и она с этим справилась.
— А вот это для меня приготовлено, — подхватил я куртки. — Удачи, девчата.
И вышел в сырой коридор, оставив их переваривать увиденное. Крючок был заброшен. И, судя по блеску в глазах Пелагеи, наживку заглотнули глубоко.
Два дня пролетели в сером мареве копоти и земляной пыли. Для Штыря и его бригады это было время каторги: ночами они, как кроты, рыли вал Семеновского плаца, выковыривая старые пули, а днем с красными от недосыпа глазами плавили добычу на берегу канала, за деревьями и кустами прячась от чужого взгляда.
На третий вечер они ввалились на чердак, едва волоча ноги. Штырь выглядел как кочегар, сбежавший из пекла: лицо в саже, руки в мелких ожогах и ссадинах, одежда пропитана едким запахом гари.
— Все. — Он с грохотом опустил на пол тяжелый холщовый мешок. — Принимай. Ноги сбили, пока таскали эту дрянь.
Он подошел и выгреб из карманов горсть монет. Серебро вперемешку с медью со звоном рассыпалось по дереву. Кучка вышла внушительная, монеты тускло блестели в свете огарка.
Я сгреб деньги, быстро пересчитывая. Рубли, полтинники, мелочь…
— Девять с полтиной, — подвел я итог, взвешивая серебро на ладони. — Неплохо. Почти по два сорок за пуд вышло?
— Вышло-то вышло, — сплюнул Штырь, жадно припадая к ведру с водой. — Только мы за эти копейки глотки рвали. Морды воротят. Говорят: «Куда нам столько? Мы ж не пулелейный завод». По первости хорошо брали, а теперь кочевряжатся.
— Сколько всего отлили? — спросил я, кивнув на мешок, который они приволокли обратно.
— Семь пудов вышло. Чистого. Четыре пуда, значит, еле распихали. А три — обратно приперли. Не берут, сволочи. Говорят, вперед запаслись.
Штырь со злостью пнул мешок с непроданным металлом.
— И что теперь? На кой ляд мы его копаем, если он тут мертвым грузом лежать будет? Три пуда тащили обратно через весь город — чуть пупки не развязались!
Я посмотрел на деньги. Девять рублей пятьдесят копеек. Это очень серьезная сумма. Заводской мастер за такие деньги полмесяца у станка стоит. Но проблема сбыта была ожидаемой. Им промышленные объемы не нужны — они берут понемногу. Мы просто залили их свинцом под горлышко.
— Не ной, — спокойно ответил я, сгребая деньги в «общак». — То, что продали — отличный куш. А то, что осталось, не прокиснет. Свинец денег не просит.
— Так копать дальше или как? — буркнул Бекас, вытирая чумазое лицо рукавом. — Если не берут…
— Копать, — твердо сказал я. — Складывайте здесь, в углу. — Я к Старке схожу, — сказал я. — Думаю, найдем, куда пристроить.
И поднялся, давая понять, что разговор окончен.
— Так что отдыхайте пока. А ночью — снова на вал. Пока земля мягкая, мы должны выжать из этого стрельбища все. Поняли?
Штырь лишь скрипнул зубами, но спорить не стал. Почти десять рублей были аргументом, против которого не попрешь. Работа грязная, тяжелая, но она давала живые деньги, каких они раньше в руках не держали. А если выгорит со Старкой, наш «свинцовый завод» заработает на полную катушку.
Глава 3
Глава 3
Солнце уже садилось, но жара не спадала — каменные стены домов за день напитались зноем и теперь отдавали его обратно, превращая переулки в парилку.
Расстегнув ворот рубахи, я шагал в сторону Лиговки, где держал свою «резиденцию» Старка. Под сапогами хрустели сухая грязь и мусор. Карман оттягивал один из свинцовых слитков, взятых как образец. Может, найдет Старка, куда его пристроить.
Но мысли мои