Сидит в нем этакая гнильца. Он мелкий, злобный и, что хуже всего, жадный до одури. Рано или поздно он попытается прыгнуть выше головы и подставит всех. У таких, как он, амбиции всегда перевешивают мозги. Туповатый он для серьезных дел, но пакостный.
Оставлять его без присмотра нельзя. Начнет вытворять — глазом моргнуть не успеешь. Надо к нему «хвост» прицепить. Шмыга подойдет. Пацан он бойкий, глазастый, и, в отличие от Штыря, злобы в нем нет — только азарт уличный. Пусть приглядывает.
А Кремень?
С этим сложнее. Я вспомнил его тяжелый, оценивающий взгляд. Пока дела идут в гору, пока я приношу добычу и разруливаю проблемы, он молчит.
Кремень — вожак по натуре, просто пока признал, что я хитрее и опытнее. Но стоит мне оступиться, дать слабину — он тут же свое скажет. А там и Штырь из-за его спины подвякивать начнет.
Долго мне с этой командой не протянуть.
Я стиснул зубы. Терпение. Нужен жирок. Нагулять капитал, скопить серьезную сумму. И тогда вытаскивать парней из приюта.
Впереди показалась будка Старки, прилепившаяся к глухой стене доходного дома. Дверь была распахнута настежь — хозяин пытался поймать хоть каплю сквозняка.
Я заглянул внутрь. Старка сидел на своем привычном месте — на высоком табурете, возвышаясь над верстаком. Пот катился по его морщинистому лицу, прокладывая дорожки в копоти, но он, казалось, не замечал этого, ковыряясь со старым чайником.
Увидев меня, отложил его и, пошарив в ящике верстака, выложил на край четыре мятые бумажки.
— Пришел? Держи, как сговаривались. Четыре рубля. Мы в расчете.
Я неторопливо пересчитал купюры и спрятал их в карман. Все честно.
— Благодарствую, Старка. Слово держишь. — Я остался стоять у порога, не решаясь зайти в эту душегубку. — Кстати, насчет товара. Мои орлы еще наплавили. Теперь все по уму, в слитках, чистый вес. Возьмешь все скопом? Я в цене уступлю, чтоб не мелочиться.
Осип тяжело вздохнул, утер лоб тыльной стороной ладони.
— Некуда мне, Сенька. Некуда. — Он развел руками, чуть не смахнув банку с гвоздями. — Часть я сдал. Но им много не надо. Запаслись они. Недели через две, может, и возьмут еще чуток, а сейчас… встало дело. Наелись мастера. Да и мне куда столько?
Он криво усмехнулся и хлопнул ладонью по обрубкам ног, скрытым под верстаком.
— Я ж человек, сам видишь, к будке привязанный. Дальше этого угла хода мне нет. Были б ноги — я б, может, и сам по дальним прошелся. А так…
— Понял, — кивнул я. Ожидаемо. — Значит, передышка нужна.
— Ты, парень, не тушуйся. — Старка подобрел, видя, что я не спорю. — Ноги-то у тебя молодые. Сходи на дальние улицы или на рынки. Там тоже мастера сидят.
— Дельный совет. Спасибо.
Я уже хотел уйти, но задержался, опираясь о косяк.
— Дядь Осип, а у тебя самого как? Все ровно? Может, подсобить чем надо? Воды принести свежей или так, по хозяйству? Жара вон какая, а ты тут… Ты скажи, мне не трудно.
Старка удивленно вскинул косматые брови. В его глазах мелькнуло что-то теплое.
— Ишь ты… — протянул он, качая головой. — Спасибо на добром слове, Сенька. Польщен. Но пока справляюсь. Девка из трактира напротив еду носит, воду дворник в бочку наливает. А большего мне и не надо. Но буду помнить. Ты, я гляжу, парень правильный, с понятием.
— Ну ладно, бывай, Старка. Если что надо будет — я всегда помогу!
Не без облегчения я вышел из раскаленной будки. Вечер уже вступал в свои права. Жара начала неохотно спадать, уступая место сырой прохладе, тянущейся с каналов.
Значит, с продажами свинца пока пауза. Придется либо делать на будущее, либо гонять Шмыгу с Бекасом по всему городу, что опасно.
На углу Садовой, возле трактира «Голубь», нос уловил запах, от которого рот мгновенно наполнился слюной. Пахло жареным тестом, луком и мясными потрохами. У стены стояла дородная торговка с большим лотком на ремне.
— С пылу, с жару! Пироги с ливером, с капустой! Налетай, покупай! — зычно кричала она.
Я подошел, оценивающе глядя на гору румяной выпечки. Живот предательски заурчал.
— Почем с ливером?
— Копейка штука, милок! Бери пяток — пятачок скину… тьфу ты, за четыре отдам!
Усмехнувшись, я достал из кармана мелочь. Глаза торговки округлились.
— Давай восемь. И — кулек.
Тетка быстро сгребла теплую, пахнущую счастьем снедь в старую газету. Я отошел, на ходу вытащил один пирожок и с жадностью вгрызся в тесто. Ливер был так себе, больше лука, чем мяса, но для голодного брюха — пища богов.
Ноги сами несли меня знакомой дорогой. Свернув в один из переулков, я принялся ждать, следя за улицей, по которой должен пройти Спица.
Время тянулось медленно. Где-то вдалеке прогромыхала пролетка, залаяла собака.
На большинстве местных мануфактур и фабрик уже отвыл гудок. Работяги: усталые мужики, худые, озлобленные подростки — разбредались.
Вот он.
Спица плелся, шаркая стоптанными ботинками. Выглядел жалко: плечи опущены, голова втянута, руки спрятаны в рукава куцей курточки. Хоть и работал он не на фабрике и не в мастерской, а в галантерейной лавке где-то на Невском. День среди лент, кружев и дамских перчаток явно не сделал его счастливее: наоборот, контраст между бархатом на прилавке и собственной нищетой, похоже, давил парня.
Подождал, пока Спица поравняется с аркой.
Быстро шагнул к нему из тени. Рука мягко легла на плечо, увлекая в темноту.
— Тс-с-с…
Спица вздрогнул всем телом, шарахнулся, вжимаясь в стену. Глаза — два белых пятна ужаса. Рот открылся для вопля.
— Тише, дурень. Свои!
Приятель замер, прищурился.
— С-сеня? — выдохнул он едва слышно. — Ты⁈
В голосе его я не услышал радости. Только изумление и… страх. Спица испуганно завертел головой, будто ожидал засады.
— Ты чего здесь⁈ Уходи! — зашипел он. — Увидят! Убьют ведь! И меня с тобой! Жига сказал…
— Остынь. — Сжал его плечо, приводя в чувство. — Никто не увидит. Жиги здесь нет. Что в приюте происходит?
Спица шмыгнул носом. Вид у него был исхудалый: скулы обтянуты, под глазами залегли черные провалы голода.
— Ад там, Сеня… — просипел он. — Как есть ад. После того как ты сгинул… как куртка Жиги пропала с одеялами… совсем туго стало. Через пару дней дверь на черную