Дамы были ослепительны — каждая в своём небольшом искусстве делать вид, что она вовсе не горит любопытством.
Они пришли в полный восторг от блистательного, молодого и непростительно остроумного мистера О. Джарритта — знаменитого путешественника, охотника и натуралиста, чьи подвиги, по слухам, начинались там, где у других людей кончалась решимость.
Глаза делались удивлённо круглыми — настолько круглыми, что в них легко помещались и джунгли Борнео, и ночные степи, и все прочие места, где этот «известнейший путешественник, охотник и натуралист» будто бы побывал.
Иногда, правда, миссисы и мисс слегка вспоминали своё благородное происхождение и морщили носики в ответ на его двусмысленные словечки. Морщили… но медленно, с удовольствием и исключительно для порядка. Глаза же — ах, глаза — распахивались куда охотнее, чем закрывались.
— Что вы хотите, дамы, — успел подумать Лёха. — С моим-то опытом общения с отбросами вашего общества, я, пожалуй, и поопаснее вашего мистера отжаривателя…
Ну как же иначе! Это мистер О. Джаррит! Тот самый! О котором газеты пишут с придыханием: великий американский путешественник, охотник и натуралист. Дамы шептали это друг другу с трепетом, как школьницы, пойманные на чтении запретного романа.
— Энтимолоджист! — уточнял Лёха, ослепительно улыбаясь так, будто это слово знали все, кроме присутствующих.
И тут происходило чудо.
Дамы одновременно замирали, выгибали шеи, прижимали веера к губам и смотрели на него так, будто он только что объявил себя наследником таинственного острова с сокровищами.
Внутри их голов мягко шуршали мысли:
«Мы современные и продвинутые женщины… и, конечно, совсем не против экспериментов… но энимолоджист — это куда?»
Ни одна не решалась спросить вслух — мало ли вдруг это часть какого-нибудь древнего ритуала или особая мужская наука, о которой в приличных домах говорят шёпотом.
И именно в этот момент, когда коллективное женское воображение уже просилось на поводок и тянуло вперёд, их позвали на праздничный ужин.
За ужином Лёха оказался аккуратно зажат между двумя совершенно разными, но одинаково голодными в социальном и эмоциональном смысле дамами. Слева сидела симпатичная блондинистая королевишна лет двадцати восьми — глаза сияют, веер дрожит, взгляд горит так, будто он именно тот мужчина, которого ей предсказала судьба. Справа — высокая брюнетка с лошадиным лицом, нервным узким ртом и таким плотоядным выражением лица, что казалось, что она не может съесть его только из-за свидетелей.
Обе — как фарфоровые статуэтки, ожившие при виде диковинных зверей далёких континентов. Мужчины вокруг степенно наливали себе вино, интересуясь скотом, товарами, поставками и притворяясь, что их благоверные интересуются исключительно салфеточным этикетом, а не какими-то экзотическими охотниками.
А Лёха? Лёха наслаждался процессом питания. Он смотрел, как очередной джентльмен демонстрирует блондинке танец кулинарного ухаживания, и тут же сам что-то шепнул брюнетке — а потом наоборот. Суп, мясо, комплименты, легенды — всё шло параллельно и бесперебойно. И, между прочим, довольно гармонично.
— Оливер! Можно я буду вас так называть? — томно и тихо пропела блондинка, едва не уронив вилку. — Расскажите, про этого, вашего… из Африки… лунного кракозябра?
Лёха даже не моргнул. Хрен его знает, кто там в этой Африке живёт — но звучит внушительно.
— О, мадам, — произнёс он тоном человека, который видел вещи, лучше о которых молчать. — Они там не то что водятся… они ещё и летают и нападают на беззащитных дам. По ночам! Когда тени отрываются от хозяев и идут гулять — сами по себе.
Дама ахнула, как хор монашек в балетной школе, увидев достоинство преподавателя.
Начало декабря 1938 года. Отель «Австралия», самый центр Сиднея, Австралия.
С другого края брюнетка тянулась, выпадая из приличного корсета, лишь бы услышать остатки здравого смысла, но Лёху уже было не остановить.
— А однажды, — Лёхе повернувшись к темноволосой пассии, он продолжил, посмотрев на лошадиное лицо так, будто собирался вручить ей орден за храбрость, — я наблюдал брачный танец северобразильского абизяна.
Тут уже обе дамы замерли. Мужчины тоже, хотя делали вид, что режут мясо.
— Это помесь тигра и крокодила, — равнодушно добавил Лёха, — только свирепее. И умнее. И быстрее.
Он театрально откинулся на спинку стула.
— Ночь. Тропики. Луна. И я — один. Он вышел из кустов… вот так… — Лёха показал лапу размером с рояль. — Я выхватил свой верный мачете и прыгнул ему на спину, он — на меня. Мы катались по земле, как два черта, которых забыли впустить обратно в ад…
Брюнетка чуть не лишилась сознания от восторга. Блондинка неосознанно сжала грудь.
— Мы австралийки… смелые и выносливые женщины… тоже справились бы с ним… наверное, — выдохнула блондинка, — но скажите… что вы сделали потом?
Лёха наклонился ближе, понизил голос и сказал очень серьёзно:
— Съел, мадам. Без соли и без лука! — Наш герой уже наелся и усиленное внимание женской половины стало давать себя знать, — Печень этого редкого зверя исключительно полезна для мужчин в некоторых особенно чувствительных моментах активной жизни.
Где-то в углу подавился официант.
За десертом Лёха уже работал по полной: вертелся от одной дамы к другой, шептал на ухо словечки на грани и за гранью приличия, и обе смеялись так, что даже морская пехота его величества покраснела бы.
— Это вы ещё не видели, мадам, как трахаются слоны, — доверительно сообщил он брюнетке.
Брюнетка не в силах пропустить такое неизведанное пока тут действие слонов нырнула в омут с головой.
— Господи… — прошептала та ему на самое ухо, — муж мой с коньяком исчез в игровой комнате… Боюсь это надолго. Мне что-то не хорошо, проводите меня, мы сняли небольшой трехкомнатный номер наверху… Подождите меня у лифта.
— Уже иду, мадам!
Блондинка, подозревая, хотя и не представляя полностью размер фиаско, тут же самоотверженно пошла в атаку:
— Мой дорогой Оливер! — прошептала она ему в другое ухо, — Мой муж укатил на наши пастбища под Аделаидой и пропустил такое пати… Ужасно обидно! Не осмотрите ли вы