— На бар проставиться у тебя хватит? Я позвоню на центральный аэродром. Там в одной авиакомпании у меня приятель работает, попрошу помочь пристроить тебя.
Лёха впервые за долгое время улыбнулся по-настоящему.
— На бар хватит. На остальное нет.
Инструктор хлопнул его по плечу:
— Значит, начнём с бара!
Конец мая 1939 года. Центральный аэродром Маскот под Сиднеем.
Март тысяча девятьсот тридцать девятого года выдался в Сиднее на редкость ясным и подозрительно удачливым. Лёху вызвали в контору. Контора, впрочем, громко называлась «головным офисом авиакомпании», а на деле представляла собой малюсенькую комнатку в одноэтажном дощатом здании при центральном аэродроме, где сквозняки работали исправнее бухгалтерии. На двери висела табличка Southern Royal Air Freight — гордое имя для фирмы, которая бралась перевезти всё, от почтовых мешков, золотых слитков до мёртвых осликов, лишь бы платили вперёд.
— Ну что, Кокс! Мы рады тебя обрадовать! — глава компании, мистер Брейнаут, человек ростом с табуретку и с улыбкой шире собственной груди, вылез из своего крошечного закутка и с видимым удовольствием в прыжке пожал Лёхе руку. — Премируем тебя поездкой… в Париж!
У Лёхи едва не отвалилась челюсть. Он уже три месяца пахал пилотом в этой помойке и не ожидал добра.
Друг Таккера, очень добродушный тип из Qantas, полдня носился по кабинетам с Лёхинами бумагами, как запоздалый Санта, вернулся, расстроенно почесал лысину и устало объявил:
— Сынок… вход в Квонтас для тебя пока закрыт и я не могу тут ничего поделать. Я понимаю, что ты хорошо летаешь, но бумаги…
Он тяжело вздохнул, будто только что похоронил надежду, и добавил:
— Но за тебя просил Сэм Таккер и вот что, я тебе скажу. Есть тут одна контора. Пилоты им нужны всегда.
— Звучит обнадёживающе.
— Не спеши радоваться, — усмехнулся он. — Нужны они им потому, что долго там никто не задерживается. Люди уходят, самолёты остаются. Иногда наоборот.
Он хлопнул Лёху по плечу.
— Я им сейчас позвоню, они нам должны тут кое-чего. Возьмут то тебя без вопросов, но за деньги бейся сам, как лев. Платят они вечно с задержками и всякими подтасовками. Но думаю, ты продержишься, парень крепкий, и судьба тебя любит…
Так Лёха и оказался в летающей подтираловке под название «Южный Рояль», компании, которая хваталась за самые сомнительные рейсы, но с заказчиков драла денег много и исправно, а персоналу недоплачивала с той же регулярностью. Их пара старых транспортных Юнкерсов — надо сказать, во вполне в приличном состоянии — носились по самым отстойным помойкам австралийского неба. Они стоически терпели пыль, грязь и полосы, больше похожие на следы от прыжков кенгуру, чем на аэродромы. Лёхе же они больше всего напоминали железные табуретки с крыльями, которые сделали из дюраля и заставили возить почту.
И тут вдруг — Париж. Париж!
— С хрена ли! — едва не вырвалось у него вслух.
Выяснилось всё до обидного просто. Мистер Брейнаут, глава и главный махинатор компании, подрядился забрать с прииска под Броукен-Хиллом несколько десятков килограммов технического серебряного порошка и срочно доставить его во Францию. Видимо во всей честной Австралии на идиотов больше кандидатов не нашлось.
Получателем значилась французская электротехническая фирма Avions Pipolet.
И куда мы с этими Авьон Пиполетами приедем, подумал Лёха. Пароходом якобы было долго, а время во Франции стоило дороже серебра. «Южно-Рояльская» планировала сама доставить груз в Дарвин, а дальше — отправить его по линии Qantas Empire Airways с сопровождающим. Вот этим сопровождающим и осчастливился стать Лёха.
В тот же вечер он вышел к самолёту, на котором ещё вчера носился по удалённым пастбищам и иным, совершенно диким местам. Лёха погладил холодный фюзеляж, посмотрел на грязноватое стекло кабины и усмехнулся. Судьба, как выяснялось, любила дешёвые авиакомпании не меньше, чем хорошие повороты.
И вот теперь Лёха, вместе с небольшим алюминиевым дипломатом на десять килограммов, внезапно оказывался на пути к Европе.
Конец мая 1939 года. Аэродром рядом с рудником Броукен-Хиле.
В Броукен-Хиле их встретили прямо на лётном поле — что здесь считалось примерно так же нормальным, как кенгуру стоять в очереди в банк. Лёха не успели даже поздороваться, как по трапу поднялся серьёзный человек в форме рудника, просил паспорт и изучил его так, словно изобрел рентген.
Груз оказался небольшим новомодным алюминиевым чемоданом — блестящим, мечта банковского клерка, с двумя замками затянутыми металлическими шнурками, плотно зажатыми свинцовыми пломбами.
— Осмотрите пломбы и распишитесь, — велели ему.
Лёха расписался во всём, что подсовывали: в накладной, в декларации, в инвойсе, в журнале, и, кажется, даже оставил автограф лично в блокноте контролёра.
Документальный пакет был увесист — инвойс на 195 фунтов, куча разрешений на транзит, таможенная бумага: технический серебряный порошок 99.9% . Лёха почесал затылок:
— Странно… билет на Qantas стоит дороже всего груза.
— Тестовая партия! — бодро заявил чиновник от шахтеров. — За огромный контракт боремся. Сейчас время — дороже серебра.
Ему даже выдали деньги на дорогу — десять фунтов — и предписание доставить чемодан в Марсель и сдать на заводе компании вьон Пиполет.
Один момент покоробил нашего Лёху: отправителем значилась не рудник, а какая-то Pipez Entire Limited.
— М-да… я бы с такой фирмой ничего не стал бы подписывать, — подумал Лёха. Но промолчал. Чемодан был его билетом домой.
Перелёт до Дарвина вышел лягушачьей чередой прыжков: два часа полета, посадка, заправка, сэндвич, опять в воздух.
И спустя двенадцать часов после рудника Лёха снова стоял в Дарвине — там, где и началась его австралийская эпопея.
Конец мая 1939 года. Летающая лодка Short S.23 Empire, гидропорт города Дарвин.