Франция объявила войну Германии, и ровно десять минут назад из штаба эскадрильи позвонили с приказом поднять патруль. А теперь он застрял здесь, в ожидании этого Кокса. Чёрт бы его побрал. Прошло пять минут. Сердце билось, будто хотело выскочить, он метался, словно тигр, по кабинету. Он дал себе ещё минуту, наблюдая, как секундная стрелка обходит циферблат, а затем выскочил в коридор и буквально влетел в Кокса. Тот спокойно шёл ему навстречу, и не было видно, что он куда-то спешит.
— Ради всего святого, Кокс, где, чёрт побери, ты был? — взвыл Поль.
— Я был в туалете, испражнялся, — очень ответственно сообщил Кокс. — Иногда нам, простым лётчикам, приходится это делать. — Голос его был совершенно ровным, почти благочестивым.
Поль подавился воздухом.
— Ну и время ты выбрал, мать твою…
— Вот как? — Кокс изобразил искреннее страдание и сочувствие и позволил своим бровям взлететь вверх. — Если бы я знал, что тебя так интересуют мои испражнения, я бы, конечно…
— Хватит паясничать, Кокс! — взорвался Поль. — Не неси чушь. У меня нет времени спорить.
— Я и не спорю, — мирно согласился Лёха.
Поль посмотрел на часы. До взлёта оставалось десять минут. Он заставил себя говорить спокойно.
— Слушай внимательно. Две вещи. Первое. Если во время полёта будет хоть какой-нибудь переполох, любой, я хочу знать об этом сразу. Включаешь рацию и докладываешь. Понял?
— Даже тупой австралиец понял бы, о чём речь, — Кокс старательно таращил свои глаза, изображая полнейшую преданность.
Поль почувствовал укол сарказма.
— Второе. Внимательно следи за моими командами.
— Отлично! Буду с интересом следить за твоими передвижениями. — Лёха был сама преданность и внимательность, разлитые в одном флаконе.
Поль осмотрел Кокса, счастливо подтягивающего галифе и чешущего живот и тут же вскипел:
— Ты что не видишь! Моя эскадрилья рассыпается, как песочный замок на пляже Ниццы! — процедил он. — У немцев порядок и железная выучка, а у меня — этот цирк с крыльями. Сборище идиотов!
— Ну, не все же, мсьё, не все… — осторожно заметил Лёха, дерясь с застёжкой шлемофона.
— Верно, — оживился Поль. — Не все. Некоторые — гораздо хуже. Есть ещё полные придурки! Пара штук — вообще ходячее бедствие. Например, ты, су-лейтенант Кокс! Как вы слетали на знание района⁈ Ты видел как вы сели! Видел⁈ О какой навигации можно говорить!
— Погода была ужасная, мессир, — вяло попытался оправдаться Лёха. — Ливень, ветер, облака ниже минимума, верхушки деревьев едва не исчезали в них… Мы всё же нашли аэродром и сели не побившись, ведь так?
Что именно происходило тогда в воздухе, как их с Роже, молодым лётчиком, только выпущенным из учебки, прижимало низкой облачностью, как они нашли аэродром каким-то третьим чувством и что только идиоты тренируют полёты в такую погоду, — рассказывать командиру точно не стоило.
— Великолепно! — зарычал Поль. — Значит, Геринг письменно прислал тебе обещание нападать только при солнечном свете! А это! Просто чудо природы — твой Роже! Держит строй только если на него наорать, я всё жду, когда он отрубит тебе хвост.
— У него был насморк, мсьё, — мягко заметил Лёха. — Нос у него тёк ручьями, он чихал громче, чем пердит слон, вот рука и дёрнулась немного.
Поль снова закатил глаза, показывая, как ему надоел этот австралийский шутник.
— Погода начинает портиться, — вдруг произнёс Кокс. — И облачность будет сгущаться. Метеорологи ждут к концу дня полную дрянь.
Поля передёрнуло. Они летят на боевое задание, а Кокс всё паясничает! Чёртовы англо-саксы с их спокойствием, чёртовы немцы с этой войной, чёртовы поляки, которые хрен знает где, и их чёртово французское правительство, которое решило воевать непонятно за какие интересы!
— Тогда выходим немедленно! — произнёс командир Лёхиного звена.
Поль резко развернулся и вышел из здания. Кокс не торопясь последовал за ним.
Мимо проезжал техник с Лёхиного самолета на велосипеде. Лёха приказал ему слезть, забрал велосипед и вальяжно погнал вперёд — мимо штаба, столовой, склада, медпункта, помахал рукой спешащему вприпрыжку Полю.
Лёха соскочил с велика прямо у самолётов, бросил велосипед на руки второму механику, накинул свой болтающийся под задницей парашют и стал терпеливо ждать командира.
Запыхавшийся Поль добежал до самолетов, с трудом вдохнул. Потом выдохнул. Потом посмотрел на Лёху так, будто впервые понял, что именно с этим человеком он сейчас и полетит в первый свой боевой патруль. Но собственно он понимал, что накручивает себя и придирается к Коксу. Самолёт Кокса всегда был вылизан и готов прыгнуть в небо, сам же Кокс…
Наверное его приколы нужно было списать на это странное австралийское чувство юмора, но летал и стрелял он лучше всех в его звене и если уж и лететь на первое боевое патрулирование, так это с ним.
Пара поднялась в небо на первое в этой войне своё боевое патрулирование. Минут через двадцать они прошли над Мецом, плавно легли в разворот в сторону Люксембурга, и именно в этот момент в наушниках хрюкнуло, зашипело и проявился голос:
— Здесь Сюипп. Ведущий патруля, ответьте.
Поль ответил хрипло, голосом человека, у которого пересохло в горле, что слышит.
— Ведущий патруля Сюиппу, слышу вас.
Сюипп запросил его позицию.
Поль бросил взгляд на приборы, потом на мутные поля за стеклом кабины и стал думать, что может выглядеть достаточно правдоподобно для военного доклада.
— Южнее Люксембурга, пятнадцать километров до границы, — влез к нему в шлемофон по внутренней связи спокойный голос Кокса.
Поль автоматически повторил диспетчеру, потом выругался про себя: чёртов Кокс!
Эфир замолчал секунд на десять. Это были самые долги секунды Поля из всего полёта.
Потом радио снова зашипело, хрюкнуло и выдало:
— Патруль, здесь Сюипп. Вражеский разведчик следует к Вердену. Повторяю, к Вердену. Курс один-девять-восемь. Высота пять тысяч. Повторяю. Приём.
Поль на секунду словно забыл, как дышат. Настоящий враг, не нарисованный на карте и не придуманный в курсантских бравадах. Радио снова напомнило о себе, и он очнулся. Пара заложила резкий разворот на юго-запад, прочь от границы, продолжала идти по сырому небесному коридору, где облака висели