— Документы — да. Тайна — нет, — поправил Лёха. — Даже туалетная бумага у них под грифом секретно. Вдруг кто-то узнает, что половина штаба страдает поносом. А они, кстати, там действительно страдают. Работают напряжённо, дышат тяжело, думают мучительно… всё совпадает.
— Тем более, — успокоил его Лёха. — Раз ты за них расписался — значит, теперь ты отвечаешь за то, чтобы они не попали в руки врага. А они, поверь, в корзине куда надёжнее, чем у нас в штабе. Но, если хочешь, могу предложить переместить их в дощатые домики на краю аэродрома.
После этого Лёхе доставляло огромное удовольствие приветствовать командира: — Шалом, мон капитен! — пока тот не взорвался и не запретил «польский язык» в своей эскадрилье.
Ещё долгое время эскадрилья «Ла Файете» радовала слух окружающих секретными приветствиями, вопросами и выкриками на иностранном языке.
Конец сентября 1939 года, Поезд Реймс — Париж.
Через три недели «странной войны» все окончательно убедились, что она странная, и улеглась в размеренный ритм: день — тревога, ночь — карты, утро — обещание дождя и кофе. Лёха дождался удобного момента и, с самым честным выражением лица, выпросил у командования увольнительную в Париж. Нужно было попасть на почтамт, узнать про Гонсалеса, если повезёт — найти Машу, и да. Лёха решился. Эта «странная война» не отвечала его представлениям, как надо бить фашистов, и советское посольство стучало в его сердце.
Но сначала до Парижа было добраться.
Он думал, что видел переполненные поезда в Китае, но это оказался детский сад, ничто по сравнению с тем, что творилось в вагоне из Реймса в Париж.
Чтобы протиснуться по коридору на десять метров, Лёха потратил пятнадцать минут, потерял иллюзию вежливых французов, протискиваясь сквозь плотную, спрессованную массу. Всё это сопровождалось запахами, которые могли бы выиграть конкурс «Самый проникновенный аромат Европы».
В части говорили, что французские поезда едут со скоростью улитки. Ему бессовестно врали! Улитка обошла бы этот состав на повороте.
Наш прохиндей был полон решимости найти себе место и вздремнуть часа четыре.
Он заметил свободное место — не целое, конечно, но вполне себе заметное пространство — сидячее место! Точнее, промежуток между двумя из четырёх французов в купе, уже покачивающихся в сладком объятии никотина. Сиденье было даже с обивкой!
Лёха уже схватился за дверь, как некий чин в форме вцепился в его руку.
— Это место для старших офицеров! — заорал он, перекрикивая грохот колёс. Поезд нёсся с оглушительной скоростью в ночь… километров двадцать в час.
— Идите в ж***у!.. — вежливо ответил наш герой. — Нет таблички! Видишь? НОУ НАДПИСЬ! Да и они же не людоеды. Вон, смотри — улыбаются.
— Там генерал! — продолжал истерить блюститель начальственной уединённости.
— И что? Я генералов не видел⁈
Поражённый в самое сердце страж калитки вытаращил глаза и затих.
Лёха рассмеялся. Смех заставил его потерять равновесие, он вцепился в ручку двери… та сдвинулась — и Лёха ввалился внутрь купе.
Четыре пары глаз уставились на него.
Лёха вежливо кивнул и попытался отдать честь — и вместо этого с размаху ударил костяшками пальцев по смешной кастрюльке на голове ближайшего военного. Кастрюлька вспорхнула и улетела куда-то им под ноги. Лёха постарался нагнуться и достать злополучный головной убор и почти въехал своей худой задницей в нос сидящему без фуражки офицеру. То ли от усердия, то ли от неловкости позы, а может, от обилия фасоли в рационе лётной столовой, но в этот момент желудок издал предательский звук — и выпустил небольшое дипломатическое заявление в атмосферу.
Тут этот четвёртый член начальственной тусовки, получивший в нос заряд Лёхиной бодрости, вскочил, что-то проорал и пулей вылетел из купе. Лёха улыбнулся остальным участникам передачи и, не сомневаясь, устроился на освободившееся место.
— Какие вы импульсивные люди, французы, — произнёс наш прохиндей.
Через всё купе были вытянуты ноги — как оказалось, принадлежали они офицеру с четырьмя полосками.
«Французская свинья, — подумал Лёха, — даже и не подумала их убрать.»
Лёха аккуратно переступил через них. Бросил свой баул на багажную полку, сверху постарался пристроить китель. Тот немедленно упал на четырёхполосочного. Наш герой успел его поймать, но при этом споткнулся о другую пару вытянутых ног с лампасами.
— Простите, — жизнерадостно проявил вежливость наш герой.
Напротив сидели два воина с пятью и четырьмя полосками — полковник и майор, наконец-то разродилось сознание. Лёха быстро глянул направо — на диване с ним сидел престарелый тип с двумя звёздочками, чьё ледяное выражение лица заставило его вздрогнуть. Генерал-майор.
Лёха решил быть учтивым.
— Добрый вечер, мон женераль. Добрый вечер, господа офицеры.
Тишина была такой плотной, что её можно было резать ножом и подавать к столу.
Чтобы развеять неловкость, Лёха попытался спеть что-то бодрое — и его собственный голос удивил его. Как и генерала: выражение стеклянного оцепенения исчезло с его лица. Он прокашлялся. Это было первое осознанное движение, которое Лёха у него увидел.
Потом Лёха посмотрел на собравшихся военных, вспомнил и решил достать свой Кольт из баула — ну нельзя же держать оружие где попало! Новая кобура оказалась скользкой, тяжелый пистолет выскользнул из его руки и врезался точно в колено генерала с глухим звуком.
Генерал напрягся, побледнел, покраснел, его глаза расширились, и голова медленно начала клониться набок. Он задержал дыхание. Наконец из его искривлённых губ начал вырываться тонкий, жалобный звук, и он медленно расплылся на сиденье, а глаза налились кровью.
— Ужасно извиняюсь, — прошептал Лёха. — Он соскользнул. Знаете, эти американские Кольты, пистолеты я имею ввиду, ужас какие неудобные.
Генерал сделал несколько вдохов, достойных парового котла. Потом спросил:
— До какого пункта вы едете?
— До Парижа, мон женераль.
Генерал кивнул, словно одна мысль о возможном прибытии такого нахала в Париж лично его оскорбила.
Чтобы поддержать разговор, Лёха спросил:
— А как оно там — на фронте, месье генерал? Воюете?
Тишина стала ещё гуще.
— Откуда вы взялись? — наконец спросил генерал.
— Из Австралии, месье генерал. Это Доминион Британской империи. Очень, очень далеко! Знаете, там много диких кенгуру, а уж сколько у нас там кроликов — и не сосчитать…
— Имя? Часть? — прорычал генерал, прерывая словесный понос нашего героя.
— А! Вы хотите узнать, где я служу?