На том берегу начался крик. Немцы орали, махали кулаками и обещали фургону немедленное международное возмездие.
На этом берегу французы тоже заорали — но уже друг на друга — и рванули к фургону, пытаясь остановить передачу. Однако машина, будто понимая всю ценность сказанного, снова чихнула, выпустила облако вонючего дыма и скрылась за поворотом.
Начало мая 1940 года. Окрестности Страсбурга, регион Эльзас, Франция.
После радиовыступления немцы, видимо, решили, что дипломатия исчерпана.
Через полчаса на том берегу Рейна появился хмырь в высокой тулье, с красными лампасами, которые было видно даже без бинокля, и с таким количеством блеска на плечах, будто солнце решило отметить его лично. Он стоял спокойно, не торопясь, как человек, привыкший к тому, что события начинаются по его расписанию. Вокруг него суетились другие, а он лишь смотрел через реку.
Следом появилась рота солдат с винтовками. Маршируя чётко, строем, как на параде. Они вышли на ровную гальку у воды, развернулись к французским позициям спиной и по команде синхронно задрали шинели и сняли штаны, демонстрируя миру первозданную немецкую культуру.
Жест был ясен без перевода. Французы сперва даже растерялись.
— Очень выразительно, — заметил Лёха. — Сразу видно — культурная нация.
В этот момент французы попросили у Лёхи посмотреть его «Кольт». Просто из любопытства, как у иностранного лётчика. Пехотинцы до этого показали ему свою винтовку — ну винтовка и винтовка, длинная, тяжёлая, стреляет куда целишься.
— А вот скажи, — задумчиво спросил кто-то, глядя через реку, — а твой «Кольт» вообще туда дострелит?
— Через Рейн? — переспросил Лёха.
Он посмотрел на воду. Прикинул расстояние на глаз. Метров триста, не меньше.
— Долететь-то долетит, — сказал он. — Вопрос — куда попадёт.
— Не долетит! Ваши слабые американские патроны только для гангстеров, — подначили Лёху окружающие.
Наш герой передёрнул затвор. Поднял руку вверх, градусов под тридцать, может, чуть больше. Французы притихли. Не потому что ждали попадания — просто стало интересно, что выйдет.
Лёха нажал на спуск. «Кольт» громко бабахнул, внося свою аргументацию в немецкую действительность.
— Слабоумие и отвага! — выдал по-русски известный клич боевых австралийских аборигенов наш герой.
Потом он нажал на курок ещё раз. Дальше, уже с усмешкой, он высадил весь магазин — семь выстрелов, аккуратно, без спешки, глядя на цель и стреляя в небо.
И вот тут всё пошло по-лёхински.
Одна из пуль, явно сговорившись с кем-то сверху, на излёте, уже почти потеряв всякое достоинство, нашла себе цель. Немецкую. Начальственную — с тульей, лампасами и явно выраженными амбициями.
Раздался вопль. Такой, что его услышали с этой стороны реки и без радио. Немецкий строй рассыпался мгновенно. Солдаты судорожно дёргали свои полевые брюки цвета фельдграу, падая, прыгая, путаясь в штанинах. Судя по тональности звучания, пострадавшему начальственному генералу, видимо, отстрелили всё его немецкое достоинство.
Французы согнулись пополам от хохота.
Немцы, наконец осознав, что это уже не шутка, похватали винтовки и открыли беспорядочный огонь через реку. Засвистели пули.
С французской стороны через небольшую паузу в ответ рявкнул пулемёт, кроша площадку и немцев, на которую они так уверенно вышли минуту назад. С немецкой стороны через минуту захлопали миномёты, накрыв пулемёт и заставив его заткнуться.
Завыли сирены. Заорали офицеры. Кто-то пытался что-то отменить, кто-то — наоборот, начать.
С французской стороны застучали полевые орудия, и за Рейном аккуратно, почти воспитанно, начали вставать разрывы. Немцы ответили без сантиментов. Откуда-то издалека полетели уже не снаряды, а самые настоящие чемоданы, и французская артиллерия за несколько минут превратилась из аргумента в колбасный фарш.
Мир, который ещё полчаса назад обсуждал футбол, колбаски и официанток, незаметно, но очень уверенно перешёл в состояние полноценного огневого контакта.
Лёха давно опустивший «Кольт», смотрел на дым над рекой из щели укрытия, вздохнул и улыбнулся:
— Ну вот, — удовлетворённо произнёс наш попаданец. — Опять «зелёные поганцы» постарались. А то «странная война», мы не нападём, если вы не откроете огонь. Пида*** сы немецкие!
Глава 18
Выстрел в большую политику
Май 1940. Поезд Гитлера между Дортмундом и Дюссельдорфом, Германия.
Поезд шёл ночью, мягко, почти неслышно, будто боялся потревожить собственные мысли своего главного пассажира.
Кабинет Гитлера в Führersonderzug был узким и вытянутым, словно коридор сомнений, терзающих его хозяина. Тёмное дерево, отполированное до глухого блеска. Порядок, доведённый до навязчивости. Узкий стол, намертво прикрученный к полу, лампа с абажуром, карта Европы, окно закрыто шторой. За ней — Германия, станции, ночь, рельсы. Внутри — тишина и лёгкая дрожь вагона, передающаяся в ноги, в позвоночник, в голову.
С начала сорокового года План «Гельб» — нападения на Францию — «Жёлтый план», если называть вещи своими именами, был готов, но война ещё стояла на тормозах.
Войска подтягивали к границе и так же осторожно отводили назад, эшелоны шли короткими пробными рывками, словно проверяя работоспособность железной дороги. Штабы жили в режиме ожидания. Карты лежали раскрытыми неделями, стрелки на них давно не перерисовывали — их просто показывали пальцами. Армия была собрана, механизм заведён, но приказ на действия всё откладывали.
И всё же он сомневался. Он уже перенес начало операции больше десяти раз, мотивирую разными поводами.
Польша не вызывала у него колебаний. Там всё складывалось в удобную, почти учебную формулу. Коридор в Восточную Пруссию, исконные немецкие земли до Первой Мировой, разорванная география, ликование немецкого народа. Война выглядела как исправление ошибки, допущенной когда-то предательской рукой. Быстро, жёстко, без пространства для сомнений.
А вот Норвегия его тревожила. Сама операция шла не плохо — люфтваффе и и десантники проявили себя почти образцово, — а вот флот… Флот нарвался на англичан. Потерян тяжёлый крейсер, пара лёгких, эсминцы — счёт шёл не в пользу рейха. Флот был нужен тут, для давления на Британию, а не для утопления у никчемных скал. Кампания затягивалась, британцы не собирались уходить, и вместо быстрой демонстрации силы получалась вязкая, нервная история на море. А море Гитлер не любил.
Да и Франция была иной.
Эльзас и Лотарингия тоже нужно было вернуть — история давала для этого достаточно слов и аргументов. Но за словами стояла французская армия. Большая,