Один фунт и тринадцать шиллингов. Это прекрасно, но легли в ладонь как-то особенно холодно.
Вроде и выиграл — но ощущение было такое, будто весь мир только что ловко подменил тебе карты в колоде.
Начало декабря 1938 года. Где-то в самом центре Сиднея, Австралия.
Виновником следующего блудняка оказался не замполит — о нет, этих преданных блюстителей коммунистической нравственности Лёха вспоминал теперь почти с нежностью, как вспоминают зубную боль после визита к стоматологу.
Здесь замполиты оказались ни при чём.
Во всём виноват был ПЛАКАТ.
Эти плакаты висели везде в центре города — на трамвайных остановках, на тумбах на углах, в витринах дорогих магазинов и ресторанов. Сидней будто решил украсить себя ими, как ёлку перед Рождеством: ярко, щедро и без малейшего вкуса.
Плакат сиял так самодовольно, словно получил орден за личный вклад в разврат мироздания:
American Trans-Pacific Lines
ПРЕДСТАВЛЯЕТ
Рождественский гала вечер!
В честь открытия первой Американской линии Сидней — Сан-Франциско и Лос Анжелес!
Лучшее общество всей Австралии! Приглашенные звезды Голливуда!
Отель «Австралия» — Большой бальный зал!
Пятница, 9 декабря 1938 года — ваши идеальный выбор!
Лёха остановился перед ним как человек, к которому внезапно обратились по имени посреди пустой улицы.
Он просто шёл из своего паба в три часа ночи и загляделся на красивую картинку.
Он не собирался ни на какие «Гала», корпоративы и прочие мероприятия, где официанты выглядят дороже гостей.
Но… Плакат победил.
— Ну здравствуй, очередная хренотень… — сказал он тихо завлекательно улыбающейся красотке в Шапочке Деда Мороза на фоне океанских кораблей, Статуи Свободы и американских флагов.
Он оглянулся по сторонам и вороватыми движения Герой Советского Союза оторвал плакат от тумбы, скатал его картинкой вовнутрь, словно боялся что кто-то украдет. И счастливо напевая отправился в свою конуру имени Папы Карло на окраине города.
Но судьба, как выяснилось, умела читать и по-английски.
Начало декабря 1938 года. Отель «Австралия», самый центр Сиднея, Австралия.
В тот вечер Лёха впервые понял, зачем вообще придумали пиджаки и смокинги, попав в магазин бэ-ушной одежды.
Первым отозвался пиджак — тёмно-синий, распахнувший перед ним свои немного уставшие полы, как старший родственник, готовый принять племянника на перевоспитание. Подкладка явно пережила несколько драматических сезонов, но мужественно держалась. Он сидел на нём почти что не плохо, и сильно лучше, чем седло на корове.
На какое то время Лёха углубился в животноводство, мысленно пристраивая седла на разных животных. На свинье он сломался и заржал.
Брюки попались вполне стоящие — чуть короче, чем из мечты, но длиннее, чем полное отчаяние. Их главным достоинством было почти полное совпадением с пиджаком по цвету. На этом достоинства местного изделия моды заканчивались.
Рубашка была белой настолько, насколько может быть белой вещь, слишком часто попадавшая в добрые и усердные руки прачек. Тонкая, чуть просвечивающая от бережной стирки, она будто заранее просила Лёху носить её аккуратно — и по возможности недолго.
А ботинки… ботинки были честными. Честные ботинки — вещь раритетная. На них было словно написано:
Мы служили до тебя и переживём и тебя, если что.
Буквально за несколько часов до этого Лёха стоял перед выбором, который веками решали все безымянные герои приключений: поесть сейчас или выглядеть потом. На то и другое денег у судьбы, как водится, не хватало. Желудок голосовал за немедленный ужин и подавал сигналы тревоги с такой настойчивостью, что мог бы работать церковным колоколом. Но рассудок, этот старый прохиндей, шепнул, что в приличном виде еду раздобыть куда легче, чем в неприличном. И Лёха, вздохнув с тем видом, с каким люди прощаются с последним честным намерением, выбрал одежду. А желудок, лишённый права голоса, перешёл на траурный марш, сопровождая каждый новый куплет причитаниями и всхлипами.
Сунув руку в оказавшийся немного дырявым карман штанов, Лёха с удовольствием нащупал… Да чего там нащупаешь! Стальной характер! Присутствует аж в двух единицах!
— Вперед! Да здравствует здоровая и вкусная пища! — продекларировал наш герой, облачившись в изделия местной одёжной промышленности.
Глава 4
Стальной характер в дырявом кармане
Начало декабря 1938 года. Отель «Австралия», самый центр Сиднея, Австралия.
Сунув руку в оказавшийся дырявым карман штанов, Лёха нащупал… Да чего там нащупаешь! Стальной характер! Катается аж в двух штуках!
Через парадный вход отеля «Австралия» — на минуту, самый шикарный отель Сиднея — идти конечно, было нельзя. Зато у каждого уважающего себя роскошного заведения всегда есть вход для тех, кто эту роскошь поддерживает на плаву.
Туда Лёха и направил свои ботинки «прощай молодость» — как человек, которому помимо выбора двери приходится угадывать, что судьба придумала спрятать за ними.
— Ну что, — весело продекларировал Лёха, с театральной широтой распахивая дверь, — покажем всяким самозванным Бендерам и Балагановым, чего на самом деле стоят настоящие самозванные Коксы!
Он шагнул вперёд с таким лихим блеском в глазах, будто входил не в тёмный коридор, а прямо на подмостки собственной авантюры, где аплодисменты всегда звучат либо оглушительно, либо посмертно — но обещают быть громкими в любом случае.
Первым после кивнувшего деловому Лёхе охранника, его встретил долговязый парень в жилетке и с карандашом за ухом — тот самый младший помощник старшего распорядителя, который жил уже третий день на кофе, страхе перед начальством и расписании, меняющемся быстрее погоды.
— Эй ты! Стой! Ты кто? — строго спросил он.
Лёха даже не сбился с шага.
— Музыка. Меня ждут. Где этот мудак, руководитель оркестра?
Тон был таким уверенным, будто он действительно опоздал всего на десять минут и имел полное право быть недовольным.
— Музыка⁈ А! Так ты от Джека? Сейчас проведу тебя!
— А от кого же ещё, — недовольно отмахнулся Лёха. — Не знаешь, ваши сраные костюмы готовы? И да, куда идти я знаю, был уже как-то.
Эти слова парализовали собеседника. Если человек так уверенно говорит, что «был уже», значит не смотря на его затрапезный вид, лучше не проверять его на храбрость.
— Господи… хоть один нормальный музыкант! И вовремя! Пошли! Там уже орут, что