В первый раз из дома престарелых родственникам позвонили через три дня. Бабка пропала. Искать ее у нее же дома отчего-то придумали не сразу. Когда родня ввалилась, бабка уже сварила борщ и прихлебывала горяченькое.
– Вот така я егоза, – сообщила бабка, облизав ложку. – Ты, Юрик, вона что. Я тута у себя дома, и ты, сопля возгривая, мне не указ. Еще отвезешь – еще приду. Я у тебя милости никогда не просила, и не дожить тебе до того дня, когда попрошу. Так что неча тута повизгивать.
Юрик забрал у бабки ключи и все деньги, что нашел в ее твердокожаном ридикюле, и отвез родственницу обратно. На восьмой день Юре снова позвонили. На этот раз с настоятельной просьбой приехать и забрать бабкины вещи, поскольку старушка предусмотрительно составила бумагу. Огромными кривыми буквами на обеих сторонах листа сообщала она, что привезли ее в отделение «Милосердия» насильно, что жить она здесь отказывается, и угрожала написать в милицию, что ее хотят сжить со свету и завладеть имуществом. «У нас тут не тюрьма», – сказали Юре.
Юра плюнул и предоставил бабку самой себе. Он был уверен, что та и месяца не протянет в одиночестве. Но, оказалось, у бабки был план. Правнучке Зойке исполнилось восемнадцать, к тому времени она уже шесть лет жила у Ольги и возвращаться в новую семью отца не хотела. Бабка предложила ей комнату. Ольга, наслышанная про бабкины выкрутасы, сомневалась: обе были норовистые, а огромная разница в возрасте и в образе жизни не могла не мешать и старшей, и младшей. Договорились съехаться ненадолго и посмотреть, как пойдет. Но бабка, напуганная желанием внука избавиться от нее, сделала выводы. Как ей удавалось сдерживаться, оставалось ее личной тайной, однако к правнучке она не цеплялась. Зойка училась в местном швейном колледже, что, возможно, напоминало бабке о собственном жизненном пути, и они притерлись, ужились до того, что бабка завещала Зойке свою квартиру.
Не приняла бабка только Зойкиных ухажеров, хоть и доставалось им куда меньше, чем в свое время поклонникам дочери. В каждом старуха находила изъян. Едва кто-то появлялся на пороге, бабка выходила из своей комнаты. Страдавшая в прочее время прогрессирующей глухотой, Зойкиных гостей она слышала прекрасно. И прямо от порога начинала бубнить. «От хто явился, – бормотала она, мелкими шажками нарезая круги вокруг молодого человека. – А зачем пришел? А хто яго тута ждеть? А еще пяченья яму! И сахару насыпает, ты глянь. А што ты думаешь, у нас крана починить некому? Зойк, а вчарашний был поавантажней».
Про Владика Зойка прямо сказала: «Ба, станешь и его гнать – я от тебя съеду». «Ух, – усмехнулась бабка и пожевала почти беззубым ртом, – так и съедешь?» Но после при Зойке ни разу на него не сва́рилась. Правда, Владик переезжать к Зойке все равно отказался, все кивал на бабку, и Зойка, уже беременная, заподозрила, что та достает его исподволь. Разозлилась и, возможно, действительно съехала бы, но Владик к себе не звал.
– И документов не дают. – Зойкин пронзительный голос вгрызался в Ольгин уставший за день мозг. – Позвонили и сказали прийти завтра в больницу. Какой-то пятый корпус.
– Это административное здание. – Ольга вошла в квартиру и перекладывала телефон из руки в руку, чтобы снять куртку и разуться. – Там у них конференц-зал, столовая и еще на третьем что-то, не знаю.
– К десяти сказали. Просила папу, но он заладил: тебе бабка квартиру оставила – вот ты и бегай, а у меня работа. Работа у него! У меня и работа, и шестой месяц, а ему вообще пофиг, представляешь?
В конференц-зале больницы Ольга расположилась на первом ряду и огляделась. Под потолком, как рой пчел, гудели лампы дневного света, особенно старательно – над сценой. Одна из них, наискосок от Ольги, мигала, раздражая глаза. Сияние в ней скукоживалось, и лампа замирала, невидимая, грязно-белая под таким же потолком. Но потом в ее длинном брюхе снова появлялся красноватый отблеск и рассветал, догоняя товарок, суетился, спотыкался и через несколько нервных вспышек опять гас. Каждый раз казалось, что теперь уж лампа точно насовсем провалилась в свое потолочное небытие, но она вспыхивала снова и снова.
Зал наполнялся. Мимо прошла женщина: длинная серая юбка под коричневым пальто шелестела в такт ее шагам. Лицо женщины показалось Ольге знакомым. Позади нее, долговязый и тощий, на полголовы выше, тащился подросток лет четырнадцати-пятнадцати. Они уселись несколькими креслами правее Ольги. Невдалеке сын артиста Сысоева что-то тихо говорил на ухо растерянной матери.
Через проход от Ольги в кожаной дорогой сумке рылась возрастная дама. Она вынула упаковку бумажных платков, открыла и протянула двум взрослым девицам, сидевшим от нее по левую руку. Та, что подальше, взяла один, полностью разложила и стала промокать лицо.
Ровно в десять в дверях появилась молодая ухоженная брюнетка в шляпке с траурной вуалью по глаза. Даму сопровождала державшаяся на расстоянии крепкая фигура в отутюженном костюме. Оглядев зал, брюнетка брезгливо покривила пухлые губы. Точно такое же выражение было на этом лице, когда Ольга села за соседний с ней столик в «Энергии». Мадам выбрала место в самом конце первого ряда, максимально отдельно от остальных. Ее сопровождающий остался стоять поблизости. Спустя минуту на тот же ряд, но ближе к Ольге, между брюнеткой и девицами, плюхнулся парень лет семнадцати.
В три минуты одиннадцатого в зал ввалилась Зоя. Расстегнула на ходу молнию куртки, освободив небольшой аккуратный животик, бросила одежду на пустое кресло и уселась на свободное место рядом с Ольгой. Выдохнула:
– Успела. Почти бегом бежала. И что, зря? Не начинали еще?
В зале повисла напряженная тишина.
В дверь сбоку от сцены решительным шагом прошел черноволосый, курчавый мужчина в очках.
– Доброе утро. – Он встал у трибуны, но микрофон отодвинул в сторону. – Я заведующий терапевтическим отделением Антонов Семён Максимович.
– Надо же! – под нос себе пробормотала Ольга, ожидавшая увидеть здесь вовсе не завтерапии.
На недоумевающий Зойкин взгляд она ничего не ответила.
Антонов подождал, пока не смолк последний шелест, и продолжил:
– Мы попросили вас сегодня собраться, потому что с вашими близкими произошло, скажем так, непредвиденное. В общем, медицинская неточность. В результате которой живых людей сочли мертвыми. Но теперь вы сможете забрать ваших родных.
– Не понимаю, что вы имеете в виду, – слегка дребезжащим контральто перебила его возрастная дама с кожаной сумкой. – Если вы про Петра Алексеевича, как мне сказали по телефону, то его отпевали и похоронили по всем законам. В фамильном… – Дама сделала паузу. –