Дом был на две семьи с общей гостиной на первом этаже. Одну его половину занимал пастор, пока был жив. Другую – его сестра с тремя сыновьями: брат милостиво пригласил Ивонну к себе после скоропостижной смерти ее мужа. Все их небольшое имущество ушло на погашение его долгов и кредитов, и семья с тремя детьми едва не осталась на улице. С тех пор Ивонна вела хозяйство, помогала в костеле и работала, чтобы содержать себя и мальчиков. Работа ей нравилась, Ивонна была на хорошем счету у начальства, мальчики учились в школе и, по ее словам, ни в чем не нуждались.
В коридоре под скамейкой ровно, как по линейке, стояли три пары домашних тапок разного размера. На стене, сбоку от основной вешалки с женским длинным плащом и коричневым пальто, прикручены были двойные крючки, над ними дощечки с надписями «Артемий», «Даниил», «Илья». По одному крючку в паре свободны, по одному заняты спортивными куртками. На полочке под зеркалом пустота: ни единой заблудшей игрушки, которыми полнился Ольгин дом все Никиткино детство. Гладкие ступени деревянной лестницы на второй этаж блестели как начищенные, по стене поднимались вдоль них вставленные в рамки акварели, созданные талантливой рукой.
Ольга остановилась у первой ступеньки и стала рассматривать ближайшую картину. На хрупком, чуть изогнутом стебельке, выходящем из нижнего угла листа, замерла раскрытая головка ромашки с неровными лохматыми лепестками вокруг солнечного центра. Посреди нее окунул хоботок в выпуклую сердцевину хищный на вид комар. Передние его ноги, каждая из трех сочленений, поддерживали черную голову с хоботком; тело, тоже черное с красным отливом, направлено было вниз, к задним ногам, будто он присел. Ольга обернулась.
– Данины, Данины, – пробормотала Ивонна в ответ на ее вопросительный взгляд. – Любит рисовать, сутками бы сидел.
Ольга поднялась на пару ступенек к следующей акварели, выполненной в двух планах. На переднем жадно тянулась к зрителю раскрытая ладонь. Художник тщательно прорисовал на ней основные линии, черный край рукава, свисая, немного обнажал мужское запястье, но дальше цвет рукава менялся и постепенно переходил в коричневый, появлялись присоски, и рука оказывалась одним из щупальцев глазастого спрута, наполовину зарытого на заднем плане в песок под кустом морской капусты.
– Ничего себе! А сколько Дане лет?
– Одиннадцать.
– В художке учится?
Ивонна махнула рукой.
– Да нет. Сам сидит, – дернула она подбородком на верхнюю площадку лестницы. – Помощи никакой от него с этими картинками.
– У него талант. – Ольга шагнула еще выше и вгляделась в спину человеку, идущему навстречу солнечным лучам по одуванчиковому полю. Лучи топорщились в разные стороны, как волосы у мальчишки, то острые на концах, то, наоборот, широкие, занимали все небо, и на горизонте оно сливалось с полем. Один из лучей проходил прямо сквозь человека, а тот махал солнцу.
– Одарил Господь. – Ивонна перекрестилась. – Раньше все мазал, краски с бумагой изводил без толку. А потом Господь его благословил, через брата моего, Виктора. Но Даня пока дитя, иной раз такой грех малюет, как будто сам дьявол его рукой водит. Я тогда рву и выбрасываю, чтобы дома не держать. Думала, Витя его вразумит, отмолит, а он умер, – вздохнула она.
На следующей акварели Ольга увидела тот самый штакетник, у которого ждала, пока ей откроют, только вместо калитки была дверь, какие обычно ставят внутри, в доме. Штакетник утопал в буйной траве, она прорастала между его досками, вилась по нему вьюнами, а дверь, облупленная, в старой белой краске, была чуть приоткрыта. На ней висела на одном гвозде сломанная щеколда, а на тропинке, подходящей к самой двери, валялся раскрытый замок.
– Целую выставку можно организовать. – Ольга поднялась уже почти до верхней площадки.
На последней акварели захлестывала накренившийся парусник злая волна: миг – и проглотит, утащит в мутную воронку, и нет способа спастись, остановить стихию. Вода подхватила Ольгу, рванула внутрь, поволокла, не дав вдохнуть, разъедая солью распахнутые глаза.
– Вот еще, – отозвалась снизу Ивонна, – нос не дорос до выставки. Пойдем, милая, чай пить!
Ольга вынырнула из картины, огляделась: четыре белые одинаковые двери, почти как на Даниной акварели, только крашеные, пол, укрытый серым ковролином, и не за что было бы зацепиться взгляду, если бы не картины.
– Вы все-таки подумайте. – Ольга спустилась в коридор. – Могу поспрашивать. Талантам нужно помогать.
Ивонна кивнула и провела гостью в кухню, радушную, чистую, единственным своим окном под ресницами тюля неотрывно смотревшую на костел. Ольге почти ни о чем не приходилось спрашивать, Ивонна говорила сама, чуть растягивая гласные, будто пела, руки ее тем временем налили Ольге горячего чаю, подвинули поближе светло-коричневую сахарницу, достали плетеную тарелку с тремя видами печенья под накрахмаленной салфеткой, в розетку наложили меда, смахнули с карамельного цвета скатерти воображаемые крошки.
Ольга как раз попробовала и похвалила печенье, когда дверь хлопнула, а через минуту в кухню вошел старший, Артемий, долговязый, растрепанный, с лицом, исполненным подросткового разочарования. Узнал Ольгу, насторожился с порога. Ивонна за гостеприимством тоже скрывала любопытство, хоть и уходила от прямого Ольгиного взгляда: то смотрела в чашку с чаем, то поправляла полотенце или косилась на часы. Предложение чурилинского адвоката выслушала, не перебивая, но хмурясь все больше. Мальчишка сразу кивнул, даже плечи расправил, а вот Ивонна со всей твердостью отказалась и запретила сыну брать номер телефона.
– Мы обязаны были его забрать. – Она спрятала взгляд в перламутровых узорах на карамельной скатерти, разгладила ладонью только ей заметную складку. – Это не по-христиански.
– Можешь ты хоть раз быть на моей стороне? – фыркнул Артемий.
– Хоть раз? – Ивонна исподлобья глянула на сына. – Если бы не Виктор, где бы мы с вами жили все эти годы?
– Жили бы где-нибудь, – буркнул подросток.
– Неизвестно, как жили бы, – кротко ответила Ивонна, но после этой фразы у Артемия раздулись ноздри тонкого, такого же, как у матери, носа.
– Ну, кое-что известно совершенно точно… – начал он.
– Артемий! – Она немного повысила голос. – Pater Noster!..
– …и на жилье бы заработали, и на еду, не сомневайся! Зато…
– Артемий! – воскликнула мать уже сердито. – Иди к себе! Немедленно!
Он вскочил, табуретка из-под него с грохотом упала на крашеный деревянный пол, поднять ее он и не подумал, метнулся вон, и Ольга услышала барабанную дробь его шагов по ступеням, а потом наверху взрыв хлопнувшей двери.
– Извините. – Ивонна подняла табурет. – Артемий переживает за братьев. Он тогда испугался ваших… слов. – Она повернулась к раковине и включила воду, хотя мыть было совершенно нечего.
– Ивонна. – Ольга согрела голос всей теплотой, на которую