Наташа работала не каждый день. Бодя быстро запомнил ее график и теперь, сговариваясь о делах с Сергеем Викторовичем, действовал с оглядкой. В Наташины смены он должен был идти на Перекрёсток, но говорить продюсеру прямо о причине такой целеустремленности Боде не хотелось. Видимо, взгляды или поведение все же выдали его, потому что Сергей Викторович однажды пробормотал: «Только этого нам не хватало».
Бодя тогда вспылил. Вообще-то Наташа уже давно была не просто какой-то там официанткой. Она часто подходила к Боде, и улыбалась по-особенному, и расспрашивала так, что он еле сдерживался, чтобы не выложить сразу все. Правда, задерживаться она не могла: приходилось убегать по делам. Однажды Бодя набрался храбрости и пригласил ее в гости. Она – о чудо! – пообещала прийти и пришла! Он был так счастлив, что не знал, где ее усадить и чего ей предложить, непрестанно бегал к холодильнику и обратно, тащил оттуда все свои самые любимые деликатесы: намазывал пряный гусиный паштет на хрустящие кусочки брускетты, к ним собственноручно отрывал от веточки круглые, с патиной на кожице, светло-сиреневые виноградины, а она отнекивалась, говорила, что не голодная. В ответ угостила его плиткой приторного молочного шоколада: откуда ей было знать, что он не любит сладкое. Главного о нем она так и не узнала: он специально не рассказывал о бессмертии. С ней ему хотелось быть обычным, и он втайне порадовался, что так и не съехал со старой родительской квартиры, пусть и не очень удобной для продюсерских «дел». Он не собирался ей врать, наоборот, ему хотелось, чтобы все было честно: вот он, Бодя, такой, как есть. До бессмертия была целая жизнь, даже, если задуматься, две. Первая, подкроватная, со снами и страхами, до сих пор казалась Боде слишком тяжелой, и о ней Бодя говорить не хотел. А вот вторая уже сложилась лучше, и про нее можно было рассказывать многое, хотя кое о чем он тоже предпочитал умолчать, например, о том, как бабушка отправляла его в магазин или что ему хотелось щипать одногруппниц за руки. Наташа вдруг взлохматила ему волосы – он разомлел от ее прикосновения, это было лучше, чем все прикосновения в мире. А потом она вскочила, сказала, что ей пора, и убежала. На пороге Бодя задержал ее, сказал, что не хочет прощаться, а хочет, чтобы она всегда была с ним. Она ответила: «Подумаю, что можно сделать». И вот теперь Сергей Викторович счел, что она Боде чужой человек.
Бодя был в такой ярости, в какой продюсер его еще не видал. Он потребовал – он именно потребовал! – чтобы тот перестал лезть в его жизнь. Это было его бессмертие, и его Наташа, и его жизнь, и его интересы. Он немедленно, сию же минуту ждал, что Сергей Викторович прогонит взашей обоих бугаев, дежуривших подле Боди, чтобы Бодя никогда больше, ни при каких обстоятельствах их не видел. Иначе, пригрозил Бодя, нашему сотрудничеству конец. Впереди маячило очередное шоу – тот самый неосторожный Бодин прыжок с недостроя прямиком в арматуру, – билеты уже были распроданы, контракты подписаны, ставки сделаны. Откажись Бодя прыгать, продюсеру пришлось бы улаживать слишком многое.
Сергей Викторович пошел на все его условия, и Бодя почувствовал себя победителем. Охраны при себе он больше не замечал, даже на Перекрёстке. В тот же вечер он сделал намеренно крупную ставку, но никто не схватил его за руку, не отвел в сторонку, не посоветовал попить водички и успокоиться. Бодя продул, но его это не расстроило. Деньги у него водились. В последующие дни он снова ставил и снова проигрывал, потом опять и опять. На втором ярусе Потока струилась решимость не играть с Шулером, и Бодя намеревался ей следовать. Он продолжал смотреть издалека, думая, что учится у Шулера, стараясь встать так, чтобы подглядеть его карты, и, хотя Шулер всегда держал их стопкой и прятал в ладонях, Везунчику нет-нет и удавалось кое-что заметить. Это было опасно: сочти крупье или охрана, что Везунчик подыгрывает кому-то за столом, его немедленно удалили бы с Перекрёстка, удалили навсегда и безвозвратно, поэтому Бодя был особенно внимательным к себе, своему лицу, своему взгляду.
Его подвело то, что он сел за один стол с Шулером, будучи еще при деньгах. Едва Шулер расположился в кресле, удобно сложив ногу на ногу, несколько игроков тут же встали и перешли за спинки стульев, показывая, что играть против Шулера уж точно не станут. Бодя и еще трое остались. «Ждем или играем?» – спросил крупье. Все переглянулись. Потянулись минуты. На четвертой Шулер лениво оглядел всех за столом и кивнул крупье: «Играем». Тот нажал на кнопку, над столом взвился красный флажок. Игра началась.
Боде посчастливилось не вылететь сразу. Шулер будто был ни при чем: сидел себе тихонько, скидывал слабые карты, правда, взяток так и не набрал. Казалось, дела у него обстоят ничуть не лучше, чем у остальных. Но вот вышел первый, затем второй, ставки удвоились, утроились, увеличить их еще Бодя не смог бы: столько он с собой не брал. Он так и сказал, когда они с Шулером остались в игре один на один. «Хорошо, – ответил Шулер. – Я тебя знаю. Все тебя знают. Могу поверить на слово. Если проиграешь – завтра вернешь». Бодя взглянул на свои карты. Не нужно было быть таким уж опытным, чтобы понять, что они хороши. Куда лучше среднего. Куда лучше, чем у тех игроков, что уже выбыли. И Бодя согласился.
Просто вернуть долг не получилось. Он взял нужную сумму, посмотрел на остаток. Подумал и забрал от него половину. Меньше недели оставалось до шоу, и он уже примерно знал, сколько за него получит, так что перспектива остаться без штанов ему не грозила.
В тот же вечер, на минуту ворвавшись домой, Бодя выгреб отовсюду все, что нашел, и убежал обратно на Перекрёсток.
После шоу он несколько дней держался. Поначалу говорил себе, что вообще больше на Перекрёсток не пойдет. Назавтра понял, что пойти-то можно – главное, не играть. А если и