Ты села на траву в стороне от дорожек, по которым курсировала молодежь Чудного: счастливая, пьяная, идущая на дискотеку, целующаяся под деревьями. Ты думала, но ответ не приходил. Ты не сразу поняла, что ревешь.
Там-то вы и познакомились с Генкой.
Он подошел и спросил, все ли с тобой в порядке. Подумал сначала, что ты пьяная. На самом деле, он сам был обкуренный. Впрочем, обкуренный он был большую часть своей жизни. И еще добрый, как собака лабрадор.
Он был высоким и довольно симпатичным, спросил, что случилось. Ты ответила, что прямо сейчас около дома тебя ждет бывший, ждет, чтобы убить. Тогда Генка предложил проводить. Ты уточнила, не боится ли он, ведь бывший здоровый как боров. На что Генка ответил, что служил в армии и умеет за себя постоять. Ты прикинула все за и против. Если он проводит, наверняка начнет клеиться. А Вова закатит сцену с побоями и снова изнасилует. Лучше уж переспать с первым встречным, довольно симпатичным и готовым за тебя заступиться. Генка встал, отряхнул штаны, протянул руку. Ты ухватилась, и он легко приподнял тебя, поставил на ноги. Пальцы безотчетно скользнули по его ладони, как делали каждый раз, когда ты брала за руку отца. Шрам на отцовской ладони был частью твоего детства: длинный, выпуклый, он тянулся вдоль линии жизни. Генка был первым после отца, кто протянул тебе руку. Шрама у него, конечно, не оказалось.
По дороге Генка почти ни о чем не спрашивал. Все нес какую-то добродушную растаманскую чепуху. Ты его не слушала. Ты представляла, как Вова ждет во дворе или в подъезде, как они сцепятся с Генкой и что потом будет. Но Вовы во дворе не оказалось. Маршрутки тоже нигде не было видно. Ты решила, что он в подъезде, но и тут ошиблась.
«Ну вот, а ты боялась. Никого нет. Ладно, я пошел, – сказал новый знакомый. И даже не напросился на чай. – Ты приходи в парк. Я там часто летом гуляю». «Ага», – пообещала ты и закрыла за ним дверь.
В кухне на тахте сидел Вова.
«Я буду кричать, – предупредила ты, едва он пошевелился. – Я буду орать так, что услышат все соседи». Он развел руками, как будто никогда ничего плохого не делал. «Ну что же ты так со мной, зай?» – спросил он. «Откуда у тебя ключ от моей квартиры?» – «Этого я тебе не скажу. Просто чтобы ты знала: если снова так сделаешь, я опять добуду этот ключ, поняла? Ну иди ко мне, киска. Давай забудем ссоры. Ведь мы нужны друг другу. И я никому тебя не отдам. И ты никуда от меня не денешься».
Он продолжал приезжать, входил в дом, покупал матери выпивку. И уже не только по ночам после смены. Он появлялся в разное время. Он поджидал тебя у почты после работы или даже перед. Ты никогда не замечала его около школы, но и там тебя теперь не оставляло чувство, что за тобой наблюдают. Он, не скрывая того, обыскивал квартиру. Он выворачивал шкафы, не брезговал даже грязным бельем. Ты давно привыкла ничего не оставлять дома. Там была только одежда, ненужные книги или учебники – то, что не выдало бы ему, чем ты занимаешься. Он подробно расспрашивал, где ты была. Ты отвечала: в школе, или в библиотеке, или что выполняла какое-то поручение учителя, отвозила документы. Про редакцию молчала. Там тебе уже выделили место в общей корреспондентской. Это был стол, за которым работали одновременно несколько человек, и один из его ящиков закрепили за тобой. В нем ты оставляла документы и деньги.
После смерти матери ты погрузилась в апатию. С делами справлялась по инерции, даже Вову ненавидела уже не так сильно, просто старалась с ним не разговаривать. Когда он приходил, ты привычно задергивала штору, снимала с себя одежду, ложилась на тахту и отворачивалась к батарее. Он пыхтел, спрашивал о чем-то, как-то раз, не получив ответа, шлепнул тебя по лицу. Ты вскочила, сбросив его с себя, и полоснула всей пятерней. На щеке его остались кровавые следы от ногтей. Он схватился за лицо, посмотрел на ладонь. Ты с готовностью подумала: «Мне конец», но он, голый, побежал в ванную, стал плескать в лицо водой и причитать, что его жена теперь непременно все поймет. Ты смотрела на его нелепую бледную задницу, на начинающие свисать бока и, сквозь отвращение, захихикала. Он было бросился от зеркала, но ты выставила руки вперед и пообещала выцарапать ему глаза.
Его не было долго: может, неделю или дней десять, – он еще никогда не давал тебе таких передышек, разве что когда возил семью в отпуск. В следующий раз, переборов отвращение, ты занялась с ним настоящим сексом – так, как делала это с Гариком. Придурок поверил в твою искренность. «Крошка, – прошептал он, – так ты соскучилась!» «О да», – ответила ты и расцарапала ему спину. Он бил тебя ногами в живот и уже особо не щадил: ты стала совершеннолетней. Свернувшись на полу в клубок, ты представляла, как он будет выкручиваться перед женой, которую так боится.
Через пару лет, измученная его изменами, жена нанесла Вове роковой удар чугунной сковородой по темечку. Узнав об этом, Ольга думала: там, в тюрьме, уважает ли себя эта женщина теперь? Пришлось убедить Павла Дмитриевича, что визит в реанимацию необходим для статьи.
Ольга долго плутала по кладбищу, пока не нашла наконец Иришкину могилу – чудом, лишь оттого что очень хотела. Холм с крестом и выцветшей табличкой, без оградки и любящих рук, непонятно как сохранившийся с тех самых пор. Ольга опустила на него охапку малиновых пионов. Ей очень нужно было спросить о важном. Годами мысленно перебирая всевозможные «если бы», загонявшие ее все глубже в свою непростительную вину, она ни разу не подумала об этом спросить. Настало время.
Птичьим звоном в тиши кладбища, дыханьем ветра в макушках сосен, безмятежным покоем, обнявшим сердце, пришел ответ.
Иришка не случайно стала единственным человеком, знавшим об Ольгиных бедах. На каждого