Иришка простила Ольгу заранее.
За металлической, крашенной в голубой цвет оградой кроме Вовиной могилы располагались и другие, со старыми фотографиями и памятниками. Видимо, место семья выкупила давно. Кусты, высаженные внутри по периметру, доросли Ольге до лица. Она потянула на себя низкую калитку.
И только теперь увидала внутри на скамье женщину: та согнулась над свежей могилой, но, заметив Ольгу, села ровно. Меньше всего на свете Ольге хотелось бы говорить с кем-то из Вовиных родственников, но деваться уже было некуда. Они с женщиной встретились взглядами.
– А вы кто… – Незнакомка запнулась, потом дернула подбородком на могилы позади себя и добавила: – …им?
– Да никто. Так…
– Жаль. – Женщина заметно сникла. – Я уж подумала, может, родня нашлась. Но, видно, никого не осталось.
Ольга потопталась у забора.
– А это кто? – кивнула она на свежий холм.
Женщина вздохнула:
– Сын. Богдан. Последний, наверное. Проклятый, видно, род. – Она перекрестилась.
– Почему проклятый?
Женщина снова вздохнула, заправила за ухо поседевшую некрашеную прядь.
– Те спились. – Она махнула рукой на могилы подальше. – Сына их, – указала она на Вовину могилу, – жена прибила. Прямо по голове. Тому уж лет двадцать, может больше. Гулял он, конечно, ох, гулял, но разве ж за то убивают? Мужики-и-и… Все гуляют. А эта не сдержалась. Сама потом руки на себя накладывала, видать, жалела. Да всё спасали ее. А потом не спасли. Родители ее чуть со стыда и горя не померли, взялись мальчишку их растить, внука своего. Думали, так грехи ее отмолят. Мальчишка ж дурачком стал. Говорят, видел, как мама папу прибила, с того с ума и сошел. Возились с ним, возились, вроде выправился, вырос. Ладный вырос, добрый. Никто и не сказал бы, что дурачок. Я ж его сама знала – соседка я ихняя. Мать моя с его бабкой дружила. Старики-то радовались: отмолили, мол, дочкины грехи, простил Господь, раз мальчишка очухался. А однажды на улице… ну вы понимаете… встретил… будто бы отца своего убитого. И всё. Жалко его. – Задрожав подбородком, она наклонилась, взяла с рыхлого холма какую-то невидную Ольге соринку, отбросила. – Добрый был, что твой телок. В фантики любил играть. Такая вот… жизнь…
– Что «всё»? – спросила Ольга, хотя и так ясно было что. – Умер?
– Да какой там, – махнула женщина рукой. – С ума сошел. Насовсем уж. Я же в психушке работаю, медсестра. Кричал: «Я бессмертный, я бессмертный!» – со столов все сигал, в раковине топился, глаз да глаз за ним. Я немного присматривала, гостинцы носила. К другим хотя бы родня ходит, навещает, а этот совсем один. Бабка, как он свихнулся, плоха стала, слегла с горя. Дед, муж ее, тоже помыкался-помыкался, да и помер, и она за ним. – Женщина полезла в карман, достала платок, промокнула глаза. – Они не понимают ничего, такие, но чувствуют. Вот и он чувствовал. Сергей Викторович, врач его, смеялся даже: смотри, Наташа, влюбился в тебя парень, что теперь делать будешь, он же тебе проходу не даст. А я придумала, что делать: куклу ему сшила, обрядила в свое старое платье и ему давала. Уж он ее голубил, все думал, что живая…
Женщина замолчала, взгляд ее остановился на простом деревянном кресте с косой перекладиной.
– Сергей Викторович так его лечил, так старался. Лекарства ему менял, процедуры назначал. Верил. Говорил: молодой, крепкий, должен справиться. Но куда уж там. Если Чудный забрал кого, разве ж отдаст обратно…
– А умер он от чего, молодой и крепкий?
– Да вы что ж, не местная? – вскинулась женщина.
– Почему? Всю жизнь в Чудном.
– Ну так знаете же тогда! Долго потом не живут – после привидений…
Рассматривая Вовино лицо в светлом овале на кресте, Ольга прислушивалась к себе, ждала своей людоедской радости, готовая встретиться с ней лицом к лицу. Тянулись минуты, как детская карамель, воздух пел церковными колоколами, внутри Ольги царил покой. Так и не дождавшись, она открыла в телефоне галерею, нашла папку с фотографиями и документами пастора и удалила все безвозвратно. Убедилась, что не осталось никаких копий на облачных дисках. Ублюдкам место в небытие.
На перекрестке за Княжьим мостом, где Ольга отпустила такси, чтобы немного пройти пешком до работы, на светофоре все горел и горел красный. Мимо шла колонна: за машиной ГИБДД с мигалкой и крякалкой тащились разномастные небольшие автобусы. Ольга присмотрелась: за лобовым стеклом каждого табличка с жирной надписью черным маркером: «ПНИ – санаторий „Энергия“». Из их окон большеглазые люди изумленно взирали на огромный мир маленького Чудного.
На другой стороне перекрестка на заднем сиденье черного «мерседеса», нагруженного чемоданами, сумками и свертками, ждала прохода колонны молодая женщина с волосами цвета воронова пера. Нога ее нервически подергивалась, крылья тонкого изящного носа раздувались. В одном из окон проплывающего автобуса взгляд ее выхватил изменившееся, но все еще узнаваемое лицо бывшего мужа. Она отпрянула, откинулась на спинку сиденья, рука ее непроизвольно сжала лежащую рядом газету «Чудные вести». Вдова поднесла ее к глазам – лишь бы не смотреть в окно – и в который раз прочла короткую заметку. В связи с неконтролируемым наплывом пациентов «с новыми потребностями», совет депутатов Чудного объявлял в городе чрезвычайное положение. Для размещения новых пациентов город выделял санаторий «Энергия», перешедший под управление администрации, туда набирались новые сотрудники. Статью сопровождал комментарий мэра с его фотографией. «Мы имеем дело с пострадавшими людьми. Это наши согорожане, и мы все сегодня обязаны проявить социальную ответственность. Переселение пациентов в удобные, с соответствующей инфраструктурой корпуса бывшего санатория – заслуга не только администрации, но и бизнес-структур Чудного».
Вдова всмотрелась в знакомые черты на фотографии, фыркнула и снова уставилась в окно. Заслуга бизнес-структур! Этот мелкий прыщ с непомерными амбициями пошел на все, лишь бы отомстить ей, а ведь она – спасибо адвокату – просто не дала ему себя обобрать. Да, она в итоге лишилась санатория. Но ни мэру, ни этому проходимцу Мишке «Энергия» тоже не досталась! Никому теперь не нужный, старый арендный договор лежал в сумке. Зато в той же папке лежало свидетельство о праве собственности на странный участок земли, граничащий с санаторием, – пустырь над рекой с редкими кривыми соснами, судорожно хватавшимися голыми корнями за скалы. Она чуть было не отдала его за бесценок – но теперь Косте не видать его