С потолка свисали пять мушиных липучек. Этот неповторимый фруктовый запах… Когда у мамы на ногах появились болячки, мухи стали кишеть в ее комнате тысячами, так что я сходил в «Уолгрин» и купил такие же липучки. Мама сказала, что, если я их расклею, ее вырвет, потому что это варварство. Я внутренне был с ней согласен, липучки – это некрасиво. Изначально они сочного желтого цвета, но в гараже Робби они уже полностью почернели – так много на них налипло мух. Некоторые даже еще шевелились. Лили-путка, само собой, заинтересованно тянулась к ним, вытягиваясь на цыпочках.
К нам тут же подбежал Робби и закричал, чтобы Лили свалила на хрен с этой ржавой развалюхи. Она проигнорировала его, и Робби подбежал вплотную, а я занервничал. Робби же неуклюжий тюфяк, вдруг Лили из-за него упадет? Жизнь, видимо, решила подшутить, потому что голова старого Джексона разбилась и разлетелась по полу. И в мою долбанутую башку пришли две абсолютно разные мысли: «не хочу, чтобы с Лили-путкой случилось подобное» и «интересно, влезут ли осколки в конфеты?».
В моих жилах течет кровь героя Барака Обамы! Опережая Робби, я обхватил Лили-путку за ноги и поднял ее над бардаком. Она все еще держалась за три мушиных липучки, словно не было в ее жизни дела важнее. Дохлые мухи посыпались мне на лицо, к губам прилипла липкая лента, которая на вкус еще хуже, чем кофе… и мне стало очень паршиво. Невероятно паршиво. Но я же ее старший брат, что еще мне было делать? Я посадил Лили на золотой диван, но она продолжала рваться к мухам, как будто я собирался их у нее украсть. А Робби так и стоял, схватившись за сердце, словно чуть не схлопотал приступ.
– Надо запереть гараж, – сказал он. – Здесь не место детям.
«Блин, чувак, – подумал я, – да у тебя в хибаре детям в принципе не место. А ты думаешь, чего мы к тебе ходим?»
Робби снова боялся, но не признавал этого, прикрываясь нашей безопасностью. Он ныл, что мы опаздываем, что дилер будет в ярости, что всем настанет полная кабзда, если пропустим ближайший автобус. Да пусть отсосет, разве моя смелость не стоит минуты тишины? Я показательно промаршировал в ванную. На приличный вид времени нет, но хоть корку крови сотру с носа.
Раковина у Робби грязная. Повсюду, будто хвосты мертвых мышей, торчат волосы, все ручки в какой-то черной плесени. Нет уж, я не хочу подхватить от Робби чесотку, бешенство, герпес или еще что. Да и нормально разве, что вода оранжевая?
В итоге я пошел в туалет и поднял крышку. Одна девочка в школе как-то сказала мне, что в унитазе очень чистая вода. Запах гнили, правда, намекал на обратное, но я услышал крик Робби и понял, что нет времени строить из себя неженку. Умылся водой из сортира. Блин, неужели я реально это сделал? Как хорошо, что Даг не видит! Ну и гной с глаза заодно смыл, потому что чесаться в присутствии дилера – себя не уважать.
Толстяк ждал у входной двери, от нетерпения отбивая ритм ногой, как старуха клюкой. Это было до того забавно, что я засмеялся. Тут задул холодный ветер, и опавшие листья залетели в хату и стали кружить вокруг. Наверное, в этом что-то есть. Похоже на снегопад. Хэллоуинский снегопад. Будь здесь Даг, она бы, наверное, закружилась и стала танцевать в листьях: ей нравятся все эти девичьи штучки.
– Пошли, хватит ворон ловить! Дела ждут! – прикрикнул Робби. Похоже, Лили-путку он все-таки решил не брать. Она присела в уголке и стала болтать с липучками, как будто у них чаепитие. Я был рад этому и не хотел, чтобы Робби передумал, так что побежал на остановку, словно Леголас, сын Трандуила.
В Средиземье каждый – чей-то сын, как и положено. Вот взять даже Робби. Да, все его предки мертвы, но он назвал себя пра-пра-пра-пра-правнуком ирландского короля, а также сказал, что тетя подарила ему дом на Карибах и что он – дальний родственник Роберта Ли. Вполне может быть, что это правда – хотя бы что-то из слухов.
Заставляет задуматься: а как насчет Джоди? Что у меня за родословная? Если мой отец Барак Обама никогда не объявится, мама не поправится, а Робби сядет в тюрьму, то, может, и нет у меня родителей? Мысли были самые мрачные. Тут подъехал автобус, и мы с Робби закашлялись от выхлопных газов. И я вдруг понял, что, когда мы уходили, часы Робби не били. Вообще.
Блин, дурная примета. Да, я серьезно.
Кайл
Порой, когда погода совсем холодная, я езжу на Желтую улицу на автобусе, но вообще это не мой постоянный маршрут, и этих упырей-наркош я не знаю. Заднее сиденье целиком (!) занимает та белая баба-свиноматка с одышкой, вся в лохмотьях и грязи. Через проход от меня сидит самый натуральный нигга-наркоман: небритый, зубов почти нет, взгляд бегает, словно он ждет от нас какой-то гадости. Ну мало ли, вдруг ножи достанем. Еще одна девчонка вроде нормальная, но каждые пять минут выкрикивает какую-нибудь конспирологическую теорию, например: «Баланс на банковском счету: куда исчезают деньги?!» или «Китай контролирует президента!» Она мне нравится. Даже жаль, что ее рано или поздно отправят играть в шашки с Лоттой.
А вот один безногий парень заезжает в автобус на коляске, и да, это небыстро, но увлекает. Я люблю науку, особенно механику. У Робби же быстро лопается терпение, и он начинает орать на инвалида, что если тот не поспешит, то останется еще и без рук. Ему хлопают, как будто инвалиды во всем на свете виноваты. Люди очень жестоки. Хотел бы я сейчас быть в маске Барака Обамы, ведь можно было бы изобразить президента и сказать: «Эй, робокопы, все успокойтесь. Все мы американцы, и проблемы мы должны решать вместе!»
Робби очень переживает, и, даже когда мы выходим, не позволяет мне подать сигнал водителю. Такой