Стихотворение «Из всех народов» (מכל העמים) было опубликовано 27.11.1942, то есть еще в газете «Ѓа-Арец», но впоследствии автор включил его в книжное издание «Седьмой колонки».
Слезы наших идущих на смерть детей
мировых не обрушили сводов.
Потому что любовью и волей своей
Ты избрал нас из всех народов.
Ты избрал нас из прочих — на брит и обет —
из огромного пестрого стада.
Оттого даже дети, по малости лет,
знали точно и твердо: спасения нет,
и просили у мамы, идущей вслед:
не смотри, не смотри, не надо…
Плаха сыто стонала, журчал кровосток,
и отец христианнейший в Риме
не спешил на подмогу с заступным крестом,
чтоб хоть день постоять рядом с ними.
Чтоб хоть день постоять под ножом мясника —
как стоят наши дети века и века.
Не смотри на нас, мама, — на ямы и рвы,
на весь мир этот, ставший погостом…
Мы — солдаты одной непрерывной войны.
Мы малы, но не возрастом — ростом.
Ну а Ты… — Ты, чья воля, и мощь, и стать —
Бог отцов наших, страшный и милый,
Ты избрал нас из прочих народов — стать
мертвецами на адских вилах.
Только Ты сможешь всю нашу кровь собрать,
ведь другим это — не под силу.
Можешь нюхать ее, как свои духи,
можешь пить ее, добрый Боже…
Но сначала в ней убийц утопи.
А потом равнодушных — тоже.
В тот день
Как и многие другие, Натан Альтерман обвинял в преступлении всю Германию, не делая при этом исключений ни для кого: «потому что в каждом немецком доме сидит палач». Забегая вперед, отмечу, что эту позицию он сохранил на долгие годы, последовательно выступая против таких контактов с Германией, которые можно было бы истолковать как простые человеческие взаимоотношения, как признание немцев нормальными людьми. Для Альтермана они навсегда остались преступниками, человеческим отребьем. Это его мнение резко расходилось с официальной позицией Бен-Гуриона и партии МАПАЙ. Особенно сильными были разногласия, касавшиеся характера первых прямых немецко-израильских переговоров (1951–1952), последующих решений о репарациях, дипломатических отношениях и торговле оружием, роли Германии в процессе над Эйхманом (1961–1962) и даже атмосферы первой встречи между Бен-Гурионом и Конрадом Аденауэром [7] (Нью-Йорк, 1960).
Соглашаясь на установление формальных контактов, Альтерман вместе с тем требовал начисто исключить из них «человеческий» элемент: по его мнению, вынужденное общение с немцами возможно лишь при условии отношения к ним как к роботам, бездушным автоматам. Германские репарации он воспринимал именно в таком прагматическом ключе: как законную компенсацию за разграбленное еврейское имущество, но ни в коей мере не как «плату за прощение». Поэтому содержавшиеся в заявлениях Бен-Гуриона слова о «другой Германии», о том, что «Германия Аденауэра — это не Германия Гитлера», и «Аденауэр ни в чем не виноват», воспринимались Альтерманом (и многими другими израильтянами) крайне болезненно. Яростной была и дискуссия с левыми сталинистскими партиями, которые, требуя разорвать всякие связи с Западной Германией, в то же время не считали зазорным контактировать с Германией Восточной.
Стихотворение «В тот день» (ביום ההוא) было опубликовано 18.12.1942 в газете «Ѓа-Арец».
В тот день, когда будет Суд, непохожий на все суды,
Страна под названьем Германия переполнится
плеском воды.
Миллионы убийц, в предчувствии адских мук,
Побегут отмывать кровищу со своих заскорузлых рук.
Будут мылить, тереть и усердно скоблить ладонь,
И от страха потеть, и свою ненавидеть вонь.
Папа с мамой возьмут кувшин и польют сынку —
Палачу, садисту, насильнику, мяснику.
Будут с рук капать капли, капля капли святей —
В каждой капле жизнь — отцов, матерей, детей.
Будет в каждом немецком доме капели плач,
Потому что в каждом немецком доме сидит палач.
Здесь живет писака — плотник духовных скреп,
Что нацистским бонзам руки лизал за хлеб.
А вот здесь — рабочий, классово-близкий друг.
Выходил под знаменем — красным, в центре — паук.
По соседству — химик, физик, стеклянный глаз.
Он создал пулемет, эшафот, крематорий, газ.
Рядом скромный бюргер с сонмом детей, внучат,
Просто ждал — когда же награбленное вручат…
Будут в каждом доме руки мыть и тереть,
И дрожать от страха, и смертным потом потеть.
И услышав это, всполошится сосед-нейтрал,
Что ворота запер и ключ подальше убрал.
Встрепенется политик в своей кабинетной тиши —
Тот, кто вел торговлю, когда надо было тушить.
И от малой конторки клерка до ватиканских вершин
Будет литься вода из кранов, будет звенеть кувшин.
Потому что в такие моменты не приходится выбирать:
Чем целую вечность мучиться, лучше вовсе
кожу содрать…
А потом весь мир зарыдает, проклиная свой
прошлый грех,
Потому что воды не хватит. Ни за что не хватит на всех.
Детская коляска
В первых числах февраля 1944 года в порт Хайфы прибыл приписанный к Лиссабону трансатлантический лайнер «Ньясса». На его борту находилось 737 еврейских беженцев из Испании, Португалии и Испанского Марокко (Танжер). Большей частью это были западноевропейские евреи, содержавшиеся до того в испанских лагерях для перемещенных лиц после бегства из нацистской Франции. Рейс был организован американским «Джойнтом» [8] по соглашению с Франсиско Франко и с Британией, которая выписала иммиграционные сертификаты на всех пассажиров; в октябре тем же путем проследовало другое португальское судно («Гвинея», отплывшая из Кадиса). Во время Второй мировой войны португальские пассажирские лайнеры беспрепятственно ходили из Лиссабона в Нью-Йорк, Балтимор, Филадельфию