И Мерхавия действительно устояла. Арабские нападения хоть и не прекратились совсем, но их количество снизилось до приемлемого уровня. На прежде запретной земле Эмек-Изреэль встал первый еврейский форпост, положивший начало многим другим. Нет уже ни Османской империи, ни турок в Эрец-Исраэль, ни каймакама в Нацерете, а Мерхавия и поныне там — в двух-трех километрах к востоку от Афулы, еврейской столицы Изреэльской долины.
Любопытная история, не правда ли?
Во-первых, она демонстрирует многоплановость борьбы, которая ведется здесь вот уже второе столетие (если рассматривать лишь ее новейший, сионистский раунд). Примечательно, что схватка разворачивается не только на земле Мерхавии как таковой, но и в судебных коридорах вилайета, а то и самого Стамбула.
Во-вторых, здесь, в турецкой Эрец-Исраэль, нельзя было опираться на стереотипы, выработанные на Западе. В самом деле, неужели «преступление» Мордехая Игаля было таким уж страшным? На него ведь напали, причем вдевятером на одного. Нападавшие были известными в округе разбойниками, которые угрожали оружием и стреляли. Да, их выстрелы не нанесли ущерба, но и Игаль, ведя ответный огонь, целился только в лошадей и лишь случайно попал в двоих преследователей. Имел ли он на это право? По понятиям западной цивилизации — да, имел. Одна загвоздка: дело происходило не на Западе… Здесь, в Изреэльской долине, ошибка Игаля могла стоить жизни всему предприятию.
Так что же — отдать коня и оружие? Позволить себя унизить и избить, как несколько месяцев назад (как вы помните, враждебный каймакам был смещен именно благодаря этому спровоцированному избиению)? Ответ содержится в простых и точных словах Йеѓошуа Ханкина, и я не откажу себе в удовольствии повторить их еще раз: «Вопрос удержания земли важнее вопроса чести».
Значит, ответ таков: да. Если надо — лучше слезть с коня. Позволить себя избить. Дать себя унизить. Все это — когда надо. А если приходится отстреливаться до последнего патрона (как отстреливались поселенцы Мерхавии всю ночь до прихода полиции) — надо стрелять. Потому что речь идет об удержании земли, Земли, Страны. И ради этого нужно хоть в грязи на пупу извертеться, но удержать. Удержать! А кто брезгует испачкать свой рыцарский плюмаж, тот всегда может поискать себе другой турнир, по вкусу.
IV. Мы и дядя Сэмуил
К началу Первой мировой войны в Эрец-Исраэль насчитывалось примерно 85 тыс. евреев. Две трети из них принадлежали к так называемому Старому ишуву — миру колелей и ешив [57], чьи представители видели себя местным продолжением галута и о национальном самоопределении даже не помышляли. Они проживали в четырех святых городах (Иерусалиме, Хевроне, Тверии и Цфате) и существовали преимущественно на деньги халуки — пожертвований, собираемых с евреев Европы. Остальные 27–28 тыс. (сионистский Новый ишув) большей частью концентрировались в Яффе (включая новорожденный Тель-Авив) и в сельскохозяйственных мошавах Иудеи, Самарии и Галилеи. К 1914 году эти хозяйства уже получали кое-какую прибыль за счет экспорта фруктов, фисташек и вина, но говорить о полной экономической самостоятельности было еще рано. Мошавы получали помощь (в том числе безвозвратные ссуды) от компаний барона Ротшильда [58] и от разных сионистских организаций.
Ситуация резко изменилась с началом войны, которая одним махом оборвала связи Страны с Европой. Были закрыты местные филиалы европейских банков, прервалось морское судоходство. Халука фактически прекратилась, что сразу поставило Старый ишув в крайне тяжелое положение. Вдобавок, как назло, зимой 1914–1915 года Страну атаковала саранча. Ее огромные стаи волнами накатывались на Эрец-Исраэль в течение нескольких месяцев, уничтожая посевы. Другой вид саранчи — двуногой — являла собой турецкая армия. Турки вознамерились атаковать Суэцкий канал и с этой целью разместили в Стране большой армейский корпус, забота о пропитании которого была возложена на местное население. Начались массовые реквизиции продовольствия, лошадей, скота и инвентаря, были введены новые удушающие налоги.
В результате начался голод, сопровождаемый, как водится, эпидемией тифа. Сильнее всего беда ударила по Старому ишуву: евреи Иерусалима и Цфата вымирали целыми семьями. Не было ни работы, ни пропитания. Положение казалось безнадежным.
Но главная проблема заключалась в резком изменении политической ситуации. Вступив в войну, Турция отменила режим так называемых «капитуляций». В соответствии с этой системой проживавшие в Османской империи иностранные подданные не подлежали местной юрисдикции — их легальный статус полностью регулировался консулами соответствующих держав. Это было предметом постоянной зависти турецких подданных — арабов и бедуинов, которых чиновники гоняли в хвост и в гриву. Неудивительно, что арабы встретили с ликованием отмену столь важной привилегии «неверных». По Стране прокатились демонстрации, грозящие перерасти в погромы. В Иерусалиме устроили показательное уличное представление: привязали на голову собаке европейский цилиндр (цилиндры и шляпы были для арабов неотъемлемым признаком европейца) и под радостные вопли толпы побили несчастную животину камнями.
Однако турки не дали беспорядкам разрастись: готовящееся наступление на Суэц требовало полного спокойствия в тылу. Вместе с тем они не могли оставить без внимания и сионистов, чьи цели были хорошо известны не только в Яффе, Одессе и Лондоне, но и в Стамбуле. Если в мирное время турецкие власти еще смотрели сквозь пальцы на такие открытые проявления сепаратизма, как собственные еврейские деньги (в виде марок Еврейского национального фонда), флаг, гимн, банк и военизированная милиция («Ѓа-Шомер»), то воюющая держава решительно не могла мириться с подобными вольностями.
Последовали довольно жесткие меры против Нового ишува. Было объявлено, что подданные враждебных держав (то есть подавляющее большинство евреев Первой и Второй алии, сохранивших российские паспорта) будут интернированы и помещены в лагеря в глубине Анатолии. По Яффе, Тель-Авиву и крупным мошавам (Ришон-ле-Цион, Петах-Тиква, Зихрон-Яаков, Реховот, Хадера) прокатились обыски: искали оружие и свидетельства шпионажа. В разговоре с лидерами ишува военный комендант Яффы Хасан Бек (тот самый, чьим именем зовется сегодня мечеть напротив тель-авивского дельфинария) многозначительно кивал на северо-восток, в сторону Армении: вот, мол, как поступают в военное время с кафирами-сепаратистами.
На местах арабам предлагалось вступать во владение землей, «неправедно выманенной неверными у коренных жителей империи». Произошли первые аресты,