Бродского, скажем, на слух очень сложно воспринимать, приходится продираться к мысли, он же специально сложничает. Мандельштам вообще не считает необходимым быть понятным, он пишет как бы для себя. У него очень много сознательных шифров в стихах, некоего даже пренебрежения к тому, чтобы быть понятным.
Моя пушкинская программа наметилась давно, но я все время ее потихоньку обновляю. Иногда абитуриент что-то читает, даже если плохо, а я вдруг думаю: «Ах, какие хорошие стихи, надо их попробовать». Сцену из Фауста «Мне скучно, бес» в своей программе я читаю благодаря Виктору Рыжакову, хоть он этого, наверное, и не знает. Он хотел вставить ее в «Маленькие трагедии», которые ставил у нас в «Сатириконе». Тогда, как мне кажется, это не сложилось, но я сердцем прикипел к этим строкам и теперь исполняю их сольно.
Так же, как и «Песнь Вальсингама» из «Пира во время чумы» – это такие гениально неправые, порочные стихи. Сложно представить, что они были написаны в первой трети XIX века. Цветаева считала, что это самые лучшие поэтические строки, когда-либо написанные на русском языке.
Важно понимать, что свою восхваляющую песнь чуме Вальсингам исполняет на пире вскоре после того, как похоронил свою мать и возлюбленную. Это очень важное состояние героя, которое нужно учитывать при исполнении со сцены. Эта песнь пронизана желанием преодолеть отчаяние, это сильнейший по энергии выплеск горя и одновременно гениально привлекательный по темпераменту и энергии гимн любви к «гибельным высям»:
Есть упоение в бою,
И бездны мрачной на краю,
И в разъяренном океане,
Средь грозных волн и бурной тьмы,
И в аравийском урагане,
И в дуновении Чумы.
Все, все, что гибелью грозит,
Для сердца смертного таит
Неизъяснимы наслажденья —
Бессмертья, может быть, залог!
И счастлив тот, кто средь волненья
Их обретать и ведать мог.
Итак, – хвала тебе, Чума,
Нам не страшна могилы тьма,
Нас не смутит твое призванье!
Бокалы пеним дружно мы
И девы-розы пьем дыханье, —
Быть может… полное Чумы!
Вообще, как и «Евгений Онегин», «Маленькие трагедии» Пушкина мало кому в театре удаются. Это, конечно, прежде всего вопрос таланта и эрудиции режиссера. Мне показалась удачной киноверсия Михаила Швейцера, в которой замечательно играют Сергей Юрский, Владимир Высоцкий, Иннокентий Смоктуновский.
Про кинематографичность Пушкина есть замечательная лекция Наума Клеймана «Пушкин и кино». В ней он на примере разных произведений Александра Сергеевича рассказывает о том, насколько часто строчки его поэзии – это готовые кадры, в которых всегда есть необходимая для кино динамика. Например, сцена дуэли Ленского и Онегина – это действительно кино, особенно выстрел и момент смерти. Будто огромная ледяная гора падает: «Вшух!» У меня от поэзии Пушкина часто бывает ощущение, будто он кино снимает, – так это зримо написано.
Если брать великих отечественных поэтов, то обычно у исполнителей не получается Маяковский. Почти всегда читающий не понимает, как подавать эти строки. Часто стихи Маяковского читают быстро и энергично, что сильно напоминает бытовую речь. Но с ним, по моему мнению, так нельзя, у него каждая строка – это мощное словотворчество и колоссальная концентрация образов. Чтобы слушающий мог понять и оценить эти образы, нужны определенный темп и ритм, а главное, нужно самому удивиться, поразиться тому, как он строит образы, строки, какие они!
У Маяковского такая густая вязь метафор и мыслей, что если ты постиг их, то, исполняя его стихи со сцены, просто не сможешь читать скороговоркой: будешь хотеть передать свои ощущения другому. Если любишь эти стихи, ты не будешь торопливо бормотать их, а захочешь влюбить в эти строки слушающих так же, как влюбился сам.
Одним словом, тексты Маяковского требуют бережной подачи, любви к тому, как это написано. Его стихи враждебны бытовой тональности и быстрым темпам, таратористости речи, особенно его любовная лирика, в которой почти всегда описаны невероятные по чувственной силе эмоции. Эти стихи в каком-то божественном смысле сумасшедшие.
К слову, о Владимире Маяковском. Есть несколько замечательных историй, которые мне рассказывал Лев Абрамович Кассиль, а он с Маяковским дружил.
Эти истории представляют Маяковского как нежнейшего, ранимого и в результате трагического человека.
Одну из них Лиля Брик сама однажды рассказала Кассилю. Он мне ее так пересказывал.
Лиля говорит: «Мы идем с Володей по Невскому проспекту, и у него пачка листов за пазухой. Я его спрашиваю: „Что это у тебя?“ Он говорит: „Да поэму написал“. Я говорю: „О чем?“ Он: „О любви“. Я говорю: „Опять о любви, не надоело?“ И вдруг он посмотрел на меня резко и пристально и прямо на ходу эти бумаги не глядя выбросил на мостовую».
Кассиль рассказывает: «Я ей говорю: „Лиля! Лиля! Я вас умоляю, не рассказывайте про это больше никому, это же были стихи Маяковского! Вы что! Вы вообще понимаете, что произошло?“ На что Брик сказала: „Ничего, были бы хорошие стихи, не выбросил бы“».
Еще одна история о том, как Лев Абрамович и Владимир Маяковский ехали в телеге. Маяковский называл Льва Абрамовича по фамилии: «Кассиль», как будто это кличка или имя. Едут, значит, в телеге, болтают ногами.
Маяковский вдруг спросил: «Кассиль, а у вас есть женщина, которая без отвращения может постирать вам ваши грязные носки?» Кассиль прикинул и ответил: «Есть…» Маяковский очень погрустнел и сказал: «Вы счастливый человек, Кассиль».
Третью историю Лев Абрамович рассказывал так: «Сидим мы втроем за столом: Лиля, Маяковский и я. Маяковский ест рисовую кашу. Вдруг Лиля пошутила как-то язвительно в его адрес. Маяковский посмотрел на нее и сказал: „Лиля, зачем вы меня обижаете, ведь это так легко сделать“ – и заплакал. Сидит, опустив голову, а слезы капают в рисовую кашу…»
Конечно же, каждые стихи, как ноты музыки, требуют исполнения вслух. Я с трудом представляю себе композитора, который пишет музыку «для чтения глазами».
Ранние стихи Пастернака тоже очень трудны к исполнению. В поздних стихах он, на мой взгляд, помудрел, стремился быть понятым, стать проще не по мысли, а по способу ее передачи. Вообще, мне кажется, простота – это высшая стадия мастерства.
Стихи Пастернака я долгое время воспринимал очень трудно, а продрался к нему неожиданно для себя через переводы «Ромео и Джульетты» и других пьес Шекспира. По этому случаю есть две истории с Валентином Гафтом.
Однажды он приехал ко мне в Ленинградскую область на озеро Долгое,