Балтийские республики Союза – Эстония, Латвия и Литва – отличались от других в трех существенных аспектах. Во-первых, они были более подвержены воздействию Запада, чем любой другой регион Советского Союза. В особенности эстонцы поддерживали связь со скандинавскими странами, смотря финское телевидение с 1970-х годов и постоянно осознавая контраст между собственным положением и положением процветающих соседей. Литовцы, которые ощущали историческую и географическую близость в первую очередь с соседней Польшей, вряд ли могли не заметить, что даже при власти коммунистов поляки жили определенно свободнее и лучше, чем они.
Во-вторых, и несмотря на нелестное сравнение с зарубежными соседями, прибалтийские республики процветали по советским стандартам. Они были основными советскими производителями промышленной продукции – железнодорожных вагонов, радиоприемников, бумажных изделий, – а также основным источником рыбы, молочных продуктов и хлопка. Благодаря товарам, которые они производили, и тем, которые проходили через их доки, эстонцы, латыши и литовцы хоть как-то соприкасались с образом и уровнем жизни, о которых большинство остальных жителей Советского Союза могли только мечтать.
Но третьей отличительной чертой прибалтийских республик, и, безусловно, самой значительной, было то, что только они имели недавнюю историю подлинной независимости. Получив свободу в 1918 году в результате распада царской империи, через 20 лет они против своей воли вернулись к советским наследникам Романовых в соответствии с секретным протоколом пакта Молотова – Риббентропа, подписанным в августе 1939 года. Но вторжение 1940 года все еще оставалось в памяти людей. В Прибалтике гласность Горбачева, которая в других частях Советского Союза вызывала требования больших гражданских и экономических прав, неизбежно вновь подняла вопрос о независимости. Самиздат в этом регионе всегда естественным образом был националистическим по тону.
«Русский» вопрос был дополнительной проблемой. В 1945 году население всех трех прибалтийских республик было довольно однородным, большинство жителей принадлежали к доминирующей национальной группе и говорили на местном языке. Но к началу 1980-х годов, благодаря принудительным высылкам во время и после войны и постоянному притоку русских солдат, администраторов и рабочих, состав населения стал гораздо более смешанным, особенно в северных республиках. В Литве около 80 % жителей все еще были литовцами, но в Эстонии только примерно 64 % населения являлись этническими эстонцами и говорили на эстонском языке, в то время как в Латвии доля коренных латышей по переписи 1980 года составляла 1,35 миллиона из общего числа около 2,5 миллиона – всего 54 %. Сельскую местность по-прежнему занимали прибалты, но города становились все более русскими и русскоязычными: трансформация, о которой многие сожалели.
Первые проявления протеста в регионе коснулись языка и национальности, а также связанной с ними памяти о советских депортациях в Сибирь тысяч местных «подрывных элементов». 23 августа 1987 года в Вильнюсе, Риге и Таллине прошли одновременные демонстрации в ознаменование годовщины пакта Молотова – Риббентропа, а три месяца спустя в Риге состоялся митинг, приуроченный к годовщине провозглашения независимости Латвии в 1918 году. Воодушевленные этим успехом – или, точнее, невиданной терпимостью властей к публичным проявлениям прежде скрытого несогласия – самостоятельные группы и собрания начали возникать по всему региону.
В частности, 25 марта 1988 года в Риге сотни людей собрались, чтобы почтить память о депортации 1949 года, а затем в июне последовала демонстрация в память о высылках 1940 года. Затем состоялось нехарактерно оживленное собрание доселе молчаливого Союза латышских писателей, на котором обсуждалась идея латышского «народного фронта». Несколько недель спустя под эгидой якобы аполитичного Клуба защиты окружающей среды (КЗОС) родился Народный фронт Латвии. Ход событий в Эстонии был практически идентичным: после мероприятий, посвященных памятным датам 1987 года, и серии протестов защитников окружающей среды сначала возникло «Общество наследия», занимающееся сохранением и реставрацией местных культурных памятников, затем, в апреле 1988 года, Народный фронт Эстонии и, наконец, в августе – через месяц после своего латышского собрата – Эстонская партия национальной независимости.
Наиболее драматичными аспектами этих зарождающихся политических движений в Эстонии и Латвии являлись само их существование и необычайно подрывные лозунги. Но именно в Литве, где российское присутствие было гораздо менее навязчивым, вызов советской власти был брошен открыто. 9 июля 1988 года демонстрация в Вильнюсе с требованием защиты окружающей среды, демократии и большей автономии для Литвы привлекла 100 000 человек в поддержку «Саюдиса», недавно сформированного Литовского движения за перестройку, открыто критиковавшего Коммунистическую партию Литвы за ее «подчинение» Москве и начертавшего на своих знаменах лозунг «Красная армия, иди домой». К февралю 1989 года «Саюдис» был преобразован в общенациональную политическую партию. В следующем месяце на выборах на Съезд народных депутатов СССР он получил 36 из 42 мест в Литве.
Выборы во всех трех республиках закончились убедительной победой независимых кандидатов и вызвали рост осознания общего прибалтийского пути. Это символически подтвердилось 23 августа 1989 года, когда люди, в память о 50-й годовщине пакта Молотова – Риббентропа, выстроились в живую цепь, протянувшуюся на 650 километров от Вильнюса через Ригу до Таллина («Балтийский путь»). По оценкам, в ней приняли участие 1,8 миллиона человек – четверть всего населения региона. Поскольку движения за независимость Эстонии и Латвии теперь вторили литовскому аналогу и открыто провозглашали своей целью национальную независимость, конфронтация с Москвой казалась неизбежной.
И все же она наступала очень медленно. Весь 1989 год движения за независимость Прибалтики проверяли границы дозволенного. Когда новые, ориентированные на независимость Верховные Советы сначала Литвы, а затем Латвии попытались повторить эстонский закон от ноября 1988 года, разрешивший приватизацию местных государственных предприятий [657], Москва отменила их указы, как и ранее эстонскую инициативу. Однако в остальном советское правительство воздержалось от какого-либо вмешательства. Когда 8 октября 1989 года (на следующий день после публичного предупреждения Горбачева в Восточном Берлине о том, что «жизнь наказывает тех, кто медлит») Народный фронт Латвии объявил о своем намерении двигаться к полной независимости, советские власти были слишком заняты нарастающим кризисом в Германии, чтобы предпринять какие-либо действия.
Но 18 декабря Литовская коммунистическая партия раскололась, подавляющее большинство высказалось за немедленную независимость. Теперь Горбачев не мог оставаться в стороне. 11 января 1990 года он отправился в Вильнюс, чтобы выступить против предлагаемого отделения, призывая к «умеренности». Однако – и не в первый раз – его собственный пример работал против него. Верховный Совет Литвы был ободрен победой «Саюдиса» на выборах, успехом самого президента СССР, сумевшего убедить ЦК отказаться от конституционной гарантии «руководящей роли» партии [658], а также проходящими в то время переговорами в формате «4 + 2». 11 марта он проголосовал 124 – 0 за восстановление независимости Литвы, символически вернув «Конституцию Литовского государства» 1938 года и аннулировав действие Конституции СССР в Литовской Республике.
Это многое говорит о неопределенном положении дел в 1990 году – когда даже правительство Российской Республики само теперь утверждало свой «суверенитет»