В этом тупике можно было бы остаться навечно, если бы Белград не поднял ставки серией жестоких массовых убийств в 1999 году: сначала 15 января в деревне Рачак на юге Косово, а затем в марте по всему краю. Нападение в Рачаке, в ходе которого было убито 45 албанцев (23 из них, по-видимому, казнили), наконец, послужило – как и бойня на рынке в Сараево – стимулом к действию для международного сообщества [692]. После бесплодных переговоров в Рамбуйе между Мадлен Олбрайт и югославской делегацией, закончившихся предсказуемым отказом Белграда вывести свои войска из Косово и принять там иностранный военный контингент, вмешательство стало неизбежным. 24 марта, несмотря на отсутствие формального одобрения ООН, корабли, самолеты и ракеты НАТО приступили к ударам по территории Югославии, по сути, объявив войну белградскому режиму.
Последняя югославская война длилась чуть меньше трех месяцев, в течение которых силы НАТО нанесли серьезный ущерб Сербии, но имели лишь ограниченный успех в вопросе предотвращения продолжавшегося изгнания албанского населения из Косово: во время войны 865 000 беженцев (половина албанского населения Косово) бежали через границу во временные лагеря в Черногории, Боснии, Албании и этнически албанских регионах западной Македонии. Но, несмотря на легкомысленные публичные обещания президента Клинтона не привлекать наземные войска НАТО (это вынуждало альянс вести войну с воздуха с неизбежными промахами, которые сыграли на руку югославской пропаганде и сербскому культу жертвенности), исход был предрешен. 9 июня Белград согласился вывести все свои войска и полицию из Косово, НАТО приостановило атаки, и ООН санкционировала «временную» оккупацию края «Силами для Косово» (KFOR) под руководством НАТО.
Оккупация Косово ознаменовала конец десятилетнего цикла югославских войн, а также начало конца самого Милошевича. Доверие к нему было подорвано последней и худшей неудачей сербского националистического проекта. Милошевич потерпел сокрушительное поражение на президентских выборах в Югославии в сентябре 2000 года от кандидата оппозиции Воислава Коштуницы. Когда Милошевич цинично признал, что у Коштуницы больше голосов, но заявил, что разрыв настолько мал, что необходим второй тур, он, наконец, вызвал бурю народного протеста среди многострадальных сербов. Десятки тысяч возмущенных людей вышли на улицы Белграда, и 5 октября Милошевич признал поражение и ушел в отставку. Шесть месяцев спустя правительство Сербии, все более отчаянно нуждавшееся в западной экономической помощи, согласилось арестовать Милошевича и передать его Гаагскому трибуналу, где ему были предъявлены обвинения в геноциде и военных преступлениях.
Кто был виноват в трагедии Югославии? Ответственность, безусловно, лежит на многих. Организация Объединенных Наций поначалу не проявила особой обеспокоенности – ее неадекватный и равнодушный Генеральный секретарь Бутрос Бутрос-Гали охарактеризовал Боснию как «войну богатых людей», – а когда ее представители прибыли на Балканы, они большую часть времени блокировали любые решительные военные действия против самых злостных преступников. Европейцы были не лучше. Франция, в частности, продемонстрировала явное нежелание возлагать какую-либо вину за развитие ситуации на Сербию – и, по сути, явное нежелание вообще вмешиваться.
Таким образом, когда в сентябре 1990 года Вашингтон попытался включить Югославию в повестку дня предстоящего саммита ОБСЕ в Париже, Франсуа Миттеран обвинил американцев в «излишней драматизации» и отказался. Четыре месяца спустя, когда этот вопрос возник снова, французский МИД утверждал, что теперь «слишком поздно» для иностранного вмешательства… Париж оставался таким же несговорчивым даже после того, как международные силы были вынуждены вмешаться в происходящее в регионе: французский генерал Бернар Жанвье, командующий Силами ООН по охране в Боснии, лично запретил наносить авиаудары по боснийским сербам в Сребренице [693]. Что касается голландского правительства, то оно зашло так далеко, что наложило вето на любые удары НАТО по опорным пунктам боснийских сербов, пока все голландские солдаты не будут благополучно выведены из страны.
Другие страны действовали лучше, но ненамного. Хотя Лондон в конечном итоге поддержал американцев, настойчиво требовавших вмешаться, британские власти провели первые решающие годы югославского конфликта, тихо препятствуя любому прямому участию со стороны ЕС или НАТО. А их отношение к югославским беженцам было и вовсе позорным: в ноябре 1992 года, когда поток отчаявшихся бездомных боснийцев достиг своего пика, Лондон объявил, что ни один босниец не может приехать в Великобританию без визы. Это был «коварный Альбион» в своем самом циничном проявлении. Поскольку в Сараево не было британского посольства, способного выдавать такие визы, единственным вариантом для боснийской семьи было обратиться в британское посольство в третьей стране… и в этот момент правительство Великобритании могло заявить и действительно заявляло, что поскольку они нашли убежище в другом месте, Британия не обязана их принимать. В то время как Германия, Австрия и скандинавские страны щедро размещали у себя сотни тысяч югославских беженцев в период с 1992 по 1995 год, в Великобритании в те же годы фактически наблюдалось снижение числа просителей убежища.
Хотя Вашингтону потребовалось необычайно много времени, чтобы сосредоточиться на балканских событиях, как только США начали там действовать, у них стало получаться заметно лучше. Действительно, тот факт, что именно американская инициатива открывала каждый этап международного вмешательства, был источником непрерывного унижения для западноевропейских союзников. Но США тоже тянули время – в основном потому, что американское оборонное ведомство не хотело идти на какой-либо риск, и потому, что многие американские политики продолжали верить, что их страна «не имеет никакого отношения» к этой войне. Идею развертывания НАТО в новых обстоятельствах – или мысль о том, что США могут в одностороннем порядке вмешаться во внутренние дела суверенного государства, с которым у них нет никаких споров, – оказалось нелегко принять. Это была, как заметил госсекретарь Уоррен Кристофер в разгар Боснийской войны, «проблема из ада».
Что касается самих югославов, никто не вышел из этой ситуации с честью. Крах югославской федеральной системы был ускорен Белградом, но Любляна и Загреб не жалели, что она ушла. Боснийские мусульмане, правда, имели лишь ограниченные возможности совершать военные преступления – в большинстве случаев они являлись объектом агрессии других людей. Они потеряли больше всех, а разрушение Сараево стало особым источником горя. В своих ограниченных масштабах боснийская столица была поистине космополитичным городом: возможно, последним из многоэтнических, многоязычных, экуменических городских центров, которые когда-то являлись гордостью Центральной Европы и Восточного Средиземноморья. Он будет восстановлен, но он никогда не сможет восстановиться.
Вооруженные хорваты, с другой стороны, несли ответственность за бесчисленные акты насилия против мирных жителей – по указанию из Загреба и по собственной инициативе. В Мостаре, городе на западе Боснии с необычно высоким