Париж даже стал местом проведения двух собственных влиятельных политических процессов. В 1946 году Виктор Кравченко, советский бюрократ среднего звена, бежавший в США в апреле 1944 года, опубликовал свои мемуары «Я выбираю свободу» [238]. Когда они появились во Франции в мае следующего года под названием J’ai choisi la Liberté, то произвели сенсацию рассказом о советских чистках, массовых убийствах и, в частности, о советской системе концентрационных лагерей. В ноябре 1947 года, через два месяца после встречи Коминформа в Польше, на которой лидеры ФКП были раскритикованы за неспособность придерживаться новой советской жесткой линии, интеллектуальное периодическое издание партии Les Lettres françaises опубликовало серию статей, в которых утверждалось, что книга Кравченко соткана из лжи, сфабрикованной американскими спецслужбами. Когда в апреле 1948 года газета повторила и расширила эти обвинения, Кравченко подал в суд за клевету.
На слушании, которое длилось с 24 января по 4 апреля 1949 года, Кравченко выдвинул в свою поддержку целый ряд довольно сомнительных свидетелей. Но обвиняемые могли привести целый ряд показаний крупных французских интеллектуалов-некоммунистов: писателя Сопротивления Веркора, физика и лауреата Нобелевской премии Фредерика Жолио-Кюри, искусствоведа Жана Кассу, героя Сопротивления и директора Музея современного искусства в Париже, и многих других. Все они заявляли о безупречной деятельности Французской коммунистической партии в Сопротивлении, неоспоримой революционной репутации Советского Союза и неприемлемых последствиях утверждений Кравченко – даже если они были правдивы. По решению суда Кравченко была присуждена оскорбительная символическая компенсация в один франк.
Эта «моральная» победа прогрессивных левых совпала с первым раундом крупных показательных процессов в Восточной Европе и принятием интеллектуалами позиций за или против Советского Союза. Как настаивал Сартр за несколько месяцев до этого: «Нужно выбрать между СССР и англосаксонским блоком». Но для многих критиков Советского Союза Кравченко был далеко не идеальным спикером. Его, советского аппаратчика со стажем, перебежчика в США, не считали привлекательной фигурой те антикоммунистически настроенные европейские интеллектуалы (возможно, большинство из них), которые стремились сохранять дистанцию от Вашингтона, как и отрицать монополию Москвы на прогрессивную политику. С таким человеком, писали Сартр и Мерло-Понти в январе 1950 года, у нас не может быть чувства братства: он живое доказательство упадка «марксистских ценностей в самой России».
Но еще одно судебное разбирательство оказалось труднее игнорировать. 12 ноября 1949 года, через четыре недели после казни в Будапеште Ласло Райка, Давид Руссе [239] опубликовал в Le Figaro Littéraire обращение к бывшим узникам нацистских лагерей с призывом помочь ему в организации расследования советских концентрационных лагерей. Опираясь на советский Кодекс исправительного труда, он утверждал, что это были не центры перевоспитания, как утверждали чиновники, а скорее система концентрационных лагерей, неотъемлемая часть советской экономики и пенитенциарной системы. Неделю спустя, снова в журнале Les Lettres françaises, писатели-коммунисты Пьер Декс и Клод Морган обвинили его в выдумывании источников и гнусной клевете против СССР. Руссе подал в суд за клевету.
Действующие лица в этом противостоянии были необычайно интересны. Руссе не был перебежчиком из Кремля. Он – француз, давний социалист, бывший троцкист, герой Сопротивления, выживший в Бухенвальде и Нойенгамме, друг Сартра, основавший вместе с ним в 1948 году недолговечное политическое движение «Революционное демократическое объединение». Для такого человека обвинить Советский Союз в создании концентрационных или трудовых лагерей значило резко порвать с традиционными политическими лояльностями того времени. Декс также был арестован за участие в Сопротивлении и депортирован, в его случае в Маутхаузен. Столкновение двух бывших левых участников Сопротивления, которые выжили в лагерях, продемонстрировало, в какой степени прошлые политические союзы и преданность теперь были подчинены вопросу о коммунизме.
В список свидетелей Руссе вошли самые авторитетные эксперты по советской пенитенциарной системе. А кульминацией стали драматические показания Маргарет Бубер-Нейман, которая рассказала о заключении не только в советских лагерях, но и в Равенсбрюке, куда ее отправили после того, как Сталин вернул ее нацистам в 1940 году, в рамках небольшого изменения пакта Молотова – Риббентропа. Руссе выиграл дело. Он даже оказал некоторое влияние на совесть и сознание своих современников. После оглашения приговора в январе 1950 года Морис Мерло-Понти признался, что «факты ставят под сомнение смысл российской системы». Симона де Бовуар чувствовала себя вынужденной вставить в новый «роман с ключом» [240] «Мандарины» серию мучительных дебатов между героями по поводу новостей о советских лагерях (хотя она льстиво поправила хронологию, чтобы создать впечатление, что Сартр и его друзья знали о таких вещах еще в 1946 году).
Чтобы противостоять Руссе и ему подобным – и держать в узде «прогрессивных» интеллектуалов, – коммунистические партии использовали моральный рычаг «антифашизма». Он привлекал понятностью. Для многих европейцев первый опыт политической мобилизации произошел в антифашистских лигах Народного фронта 1930-х годов. Для большинства людей Вторая мировая война запомнилась как победа над фашизмом и отмечалась как таковая во Франции и Бельгии, особенно в послевоенные годы. «Антифашизм» был обнадеживающей, универсальной связью с более простыми временами.
В основе антифашистской риторики официальных левых лежит простой бинарный взгляд на политическую преданность: мы являемся тем, чем они не являются. Они (фашисты, нацисты, франкисты, националисты) правые, мы левые. Они реакционеры, мы прогрессисты. Они за Войну, мы за Мир. Они силы Зла, мы на стороне Добра. Как сказал Клаус Манн в Париже в 1935 году: чем бы ни был фашизм, мы им не являемся и мы против него. Поскольку большинство оппонентов антифашистов определяли свою политику, прежде всего, как антикоммунистическую (это было частью апелляции нацизма во время войны к консервативным элитам в таких далеких друг от друга странах, как Дания и Румыния), эта аккуратная симметрия работала на полемическое преимущество коммунистов. Филокоммунизм или, по крайней мере, анти-антикоммунизм был логическим следствием антифашизма [241].
Советский Союз, конечно, был заинтересован в том, чтобы привлечь внимание к своей антифашистской политике в послевоенные годы, особенно после того, как США заменили Германию в качестве врага. Антифашистская риторика теперь направлялась против Америки, которую сначала обвиняли в защите реваншистских фашистов, а затем, в более широком смысле, описывали как самостоятельную протофашистскую угрозу. Конечно, широко распространенный и искренний страх в Европе перед возрождением самого фашизма или, по крайней мере, перед подъемом неофашистских симпатий из руин сделал эту коммунистическую тактику особенно эффективной.
«Антифашизм» с его подтекстом сопротивления и альянса был также связан с сохраняющимся благоприятным имиджем Советского Союза военного времени, с искренней симпатией, которую многие