Но чувственные строки про «Г.» сменяются холодным и злыми про «М.». Что Софья устала вертеть перед ним подолом. Что, может, «М.» после болезни вообще не мужчина? Она красива, а ему – наплевать. Он внимателен к подчиненным, но Софья из другого отдела, и с ней он просто вежлив. В чем дело? Может, она чересчур красива, и он думает, что такая девушка не для него? А, может, слишком занят работой? Или здоровьем – «М.» ходит с тростью, и можно умереть со смеху, глядя, как он каждое утро забирается на второй этаж.
«Они сказали: попробуй задеть его самолюбие».
Ах, да. С какого-то момента в дневнике появляются некие «они», дающие Софье советы по приручению «М.». Что нужно его «зацепить».
Софья старается, да.
«М. зашел в канцелярию, спросил обезболивающее. Сказала, что настоящий мужчина терпит боль молча. М. отшутился». Сработало! «Как жаль, что это не может заставить Г. быть только со мной!».
«Именины М., принес в Зимний пирожные. Сказала, в России не умеют делать «Наполеоны». М. рассказывал, что обожает Кавказ. Сказала, что там – деревня, и лучше всего отдыхать в Париже».
«Увидела М. на лестнице, специально фыркнула, чувствовала на себе его взгляд».
«М. зашел в канцелярию, шутила, улыбался, быстро ушел».
«Рождество. Подарила М. похоронный венок».
«Узнала: М. прозвал меня «Чацкий»».
«М. болеет, благодетели злятся. Велели навестить в больнице, там сказали «не велено». Не лезть же в окно!».
Тут тема «М.» заканчивается, и несколько месяцев посвящено другим мужчинам, с которыми Софья встречается, пытаясь забыть «Г». Но «Г.» я пролистываю.
«М. сторонится. Плевать: мне не до него. Г. с женой купили квартиру на Петроградке, год назад. Год! Как он мог?!».
«М. сдает. Боюсь, он не женится на мне, как и Г. Благодетели будут в ярости. У них план».
«Министр отправил М. на воды, тот едет в Горячий Ключ».
«М. приехал без трости, рассказывает про террористов, мышьяк и какую-то там княжну».
И дальше самая длинная запись: про то, как Степанов вызвал Джона Райнера на дуэль, и что, наверно, это к лучшему. Помрет – не придется в который раз объяснять «благодетелям», почему светлость до сих пор не пал жертвой ее чар. Но это, впрочем, не отменяет вывода Софьи, что он, кажется, совсем двинулся в этом Горячем Ключе.
– Ольга Николаевна, идемте, прошу вас!
Светлость приглашает зайти в кабинет. Последний взгляд на дневник, чтобы запомнить дату, и в глаза бросается запись:
«Видала я эту княжну Черкасскую: ничего особенного. Мила, но не настолько, чтобы убивать из-за нее британского дипломата».
Глава 6
Последняя запись вызывает стойкие ассоциации с Воронцовым. Помню, еще до ссылки в Бирск я нарвалась на дуэль, и как раз перед этим слышала от него что-то подобное.
Но обдумывать некогда. Я захожу в кабинет, светлость предлагает сесть напротив на стул для посетителей. Император же не садится, он ходит по кабинету и то и дело поглядывает на часы. Не потому, что торопится или жалеет время, просто по привычке.
– Ольга Николаевна, я представляю, как неприятно вам было это читать, – с легким раздражением говорит Степанов. – Я планировал дать эту информацию в пересказе. Прониклись?
– Еще как. Только я не пойму, неужели она рассчитывала, что вы полюбите ее из мазохизма?
– Тем не менее, с первой женой Михаила это сработало, – замечает император, поворачиваясь ко мне. – Итак, она звалась Татьяной.
– Мне только исполнилось восемнадцать, и я мало что понимал в семейной жизни, – с досадой говорит светлость. – Татьяна действительно была немного похожа на Софью. Только сейчас мне даже не пришло в голову, что она, оказывается, на что-то рассчитывала. И… и что ее убьют из-за этого.
Я вижу, насколько Степанову не нравится эта мысль. Хочется обнять его, поддержать – но не при царе же! А тот небрежно поправляет мундир и с интересом поглядывает на нас:
– Княгиня, не буду ходить вокруг да около. У нас есть подозрения, что кто-то из дома Романовых затевает заговор с целью смены фигуры на троне, – это он скромно так о себе, да. – Дело весьма щепетильное, я не могу широко привлекать компетентные органы – это неизбежно вызовет волнения в народе. Вижу, у вас уже появились вопросы.
– Почему вы думаете, что это кто-то из наших?
– А, вы вспомнили прошлые… эпизоды? Уверяю вас, никто, ни народовольцы, ни наши заграничные коллеги, в здравом уме не потащат Михаила на трон. Это свои. И началось это не вчера.
Чуть помедлив, император рассказывает, что всегда связывал покушения на Степанова именно с должностью. Но что, если за эпизодами с гибелью его жен стояли не народовольцы, а другие?
Та самая Татьяна, конечно, не в счет – ее казнили за госизмену. Но что насчет остальных? Надежду убила шальная пуля во время очередного покушения на Степанова, ответственность взяли народовольцы. Дарья погибла, когда террористы заложили взрывное устройство в подъезд...
– А Василиса? Мне кажется, ее-то точно можно вычеркнуть. Никто не знал, что у нее слабое сердце, даже я!
Император пожимает плечами, рассказывает для меня: четвертая жена Степанова погибла во время взрыва в театре. Заядлая театралка, она переживала, что светлость избегает публичных мероприятий и проводит вечера дома с книгой. Она уговорила его сходить в театр один-единственный раз – и именно тогда террористы швырнули в ложу самопальную бомбу. Светлость закрыла охрана и он почти не пострадал, но у Василисы не выдержало сердце. Когда в суматохе заметили, что ей плохо, было уже поздно.
– Знаете, это, наверно, пока не стоит вычеркивать, – осторожно говорю я. – Слишком похоже на то, что случилось с моей Марфушей. Если поднять историю болезни…
– А, я поднимал, – отмахивается светлость. – Еще тогда. Пытался понять, как же так получилось, что мы это проморгали. Ничего. Абсолютно. Подумал, что она просто не знала, не обращалась к врачу.
Прозрачные глаза Степанова кажутся ледяными. Улыбка под усами царя выглядит как гримаса.
Но я понимаю. Очень хорошо понимаю. Каких-то полгода – и ты уже воспринимаешь аномальную смертность вокруг как данность. Покушение? О, еще одно? Случайные жертвы? Увы, так бывает. Да и народовольцы едва ли прибегали оправдываться со словами «вот эти пятнадцать раз – это мы, а остальное – кто-то другой»!
– Если взять за точку отсчета день смерти Надежды, получится семь