– Они не торопятся. И Софья, наверно, была не первой. Постарайтесь вспомнить, Михаил.
Пожалуй, тут я склонна согласиться с императором. Что-то тут есть. Кому-то требовалось, чтобы Софья вышла замуж за светлость. И его свадьба – это конец всего. Даже не свадьба, а то, что он вступил в мой род и потерял право наследовать трон. А первая брачная ночь? Тут-то какая разница?
И главный вопрос: почему Софья проникла в Запасной дворец? На что она надеялась? Хотела встретиться со Степановым и покаяться? Искала защиты от собственных благодетелей?
– Прошу прощения, Ваше Императорское Величество. А можно я еще кое-что спрошу? – я дожидаюсь кивка и продолжаю. – Как близко Михаил Александрович в списке ваших потенциальных наследников?
– Достаточно близко, княгиня, чтобы это создавало проблемы, – серьезно отвечает Алексей Второй. – Но после того, как Михаил вступил в род Черкасских, об этом не может быть и речи. Поэтому я уверен, что вам двоим с этой стороны ничего больше не угрожает. Но те, кто это затеял, постараются придумать другой план. И я хочу выяснить, кто это. Повторю: политическая ситуация складывается таким образом, что позволить себе официальное следствие мы не можем. Но вы, княгиня, теперь член семьи. И очень удобно, что вы из провинции, а, значит, никого здесь не знаете. Ваши расспросы никого тут не удивят. В конце концов, вы всегда можете сослаться на то, что пытаетесь разобраться со смертью няньки. А не с заговором, понимаете?
Глава 7
– А нельзя как-нибудь держать Ольгу подальше? – поднимает голову светлость. – Я могу сделать все сам.
До этого он молча рассматривал собственный стол, а сейчас оживился. Но Алексей Второй качает головой:
– Очень зря. Во-первых, вы, Михаил, свидетель. Любая неосторожность – и вас захотят ликвидировать. Во-вторых, хорошенькая молодая женщина, сующая нос в чужие дела, привлечет меньше внимания. К тому же провинциалка. Не обижайтесь, княгиня, но вы не держитесь как светская дама.
Вот как на это реагировать? Тем более что император прав: я стараюсь быть вежливой, но могу забыть про условности. Но если бы его что-то не устраивало, он, наверно, уже бы сказал.
Так что я просто встаю и наклоняю голову:
– Прошу прощения.
– Вот, пожалуйста, – улыбается император. – Садитесь, княгиня. Я не хотел упрекнуть вас в отсутствии хороших манер. Но это, скорее, манеры человека на службе, а не светской львицы. Иногда, знаете, в вас даже будто проскальзывает что-то военное. Не сейчас, но бывает.
– И все же, Ваше Величество, – в паузу снова влезает светлость. – Мне бы не хотелось, чтобы Ольга Николаевна подвергалась опасности.
Мне бы так перебивать императора! Степанов вскидывает голову, щурится – и встречает прямой, открытый взгляд:
– Нет. Михаил. Это не обсуждается. Княгиня?
– Я все сделаю.
Он уходит со словами, что передаст в мое распоряжение все документы. И что светлость, конечно, может участвовать, но должен сохранять разумную осторожность.
Стоит царю закрыть дверь, как Степанов встает, обходит стол и обнимает меня за плечи. Зарывается носом в волосы и какое-то время просто нецензурно молчит.
– Вы могли отказаться, и он не стал бы настаивать, – наконец говорит светлость.
– Ну и когда я так делала? Даже если это не касалось бы вас и ваших жен, по-вашему, я могу спокойно смотреть, как кто-то пытается устроить переворот?
Светлость ерошит мне волосы, заводит прядь за ухо. Мягко комментирует, что словосочетание «ваших жен» подозрительно напоминает о гареме. И все же я понимаю, насколько его это беспокоит. Похоронить трех жен из-за проклятых интриг! Он-то думал, что это народовольцы!
– А вы их любили? – внезапно спрашиваю я. – Всех четверых?
Степанов чуть-чуть отстраняется, и я поворачиваюсь так, чтобы взглянуть ему в глаза.
Светлость смотрит спокойно и серьезно:
– Знаете, Ольга Николаевна, юность склонна драматизировать. Я любил Татьяну. Но остальные, они же не стали от этого плохими людьми, понимаете? И смерти они не заслуживали. Мне, знаете, тоже хотелось бы взглянуть в глаза той сволочи, которая этого сделала. Просто я боюсь – очень боюсь! – что вы можете пострадать.
В этом месте, наверно, следует обнять его. Сказать, что я буду соблюдать осторожность. И что смысла убивать меня уже нет, потому что светлость вступил в мой род, обломав тем самым злодейские планы. И максимум, чего они добьются – это того, что светлость возглавит род Черкасских.
Но вместо этого я цепляюсь за случайную фразу и вспоминаю, что хотела спросить еще у императора:
– Михаил Александрович, я что-то не совсем уловила смысл комбинации «благодетелей». Вот женитесь вы, допустим, на Софье. Потом с императором что-то случается, вы садитесь на трон, и что дальше? Им-то какие резоны?
Светлость не задумывается ни на секунду:
– Знаете, Оленька, вопрос интересный. У нас с Его Величеством два рабочих варианта: либо меня хотели сделать марионеткой, либо, что более вероятно, планировалось, что я напишу отречение в пользу нужного человека.
Он объясняет: по действующему закону о престолонаследовании отречься от трона можно в пользу любого не лишенного права наследования представителя дома Романовых. Кроме женщин, конечно, иначе проблемы бы не возникло – за царем наследовали бы его дочки.
Допустим, кто-то из Романовых хочет на трон. А там – какая досада! – уже сидит Алексей Второй. И нужно быть полным идиотом, чтобы не заподозрить неладное, если он вдруг отречется от престола в пользу какого-нибудь троюродного племянника, проигнорировав при этом всю очередь, а потом скоропостижно умрет.
– А почему бы просто не убить остальных претендентов… – начинаю я и осекаюсь. – Все, поняла. Каждая лишняя смерть – это риск. Разумно. А у вас пока нет догадок, кто это может быть?
Светлость обещает подумать. Я осторожно предлагаю начать с приглашенных на нашу свадьбу – кто-то же задушил Софью и отравил Марфушу. И, кстати…
– А вы не сможете выяснить, где жила Софья? Я хочу осмотреться и поискать ее дневники. Последний, как я поняла, лежал у нее на работе, но ведь были и остальные. Если, конечно, их не изъяла полиция.
Светлость смотрит задумчиво: я почти вижу тень колебания в его прозрачных глазах.
– Есть адрес и даже ключи, – говорит он наконец. – Все личные вещи Чац… Софьи мы передали охране. Если позволите, я сейчас