Пока я была со Степановым, очередь в банке почти закончилась, так что вскоре я подхожу к окошку. Сумма крупная, купюры должны быть мелкими, и меня не оставляет ощущение, что британская разведка собирается финансировать всех миньонов за счет моего выкупа.
Взять деньги, достать из кармана захваченную из дома вязанную торбу, упаковать туда. Помчаться к церкви на Галкиной горе, не разбирая дороги, и минут двадцать бегать вокруг нее в поисках лаза в подземный ход. Потом оставить деньги и вытащить другую записку, с одним-единственным наклеенным словом: пристань!
– Надеюсь, это Бирская пристань, – выдыхаю я, потому что с похитителей станется отправить Славика в Уфу.
От церкви на Галкиной горе строго вниз: сначала по холму, потом по вымощенным булыжниками улочкам. Я задыхаюсь от попытки успеть везде, ругаю себя за то, что потратила слишком много времени на поиски подземного хода. Двадцать минут, ужас!
Почти столько же времени ушло на беседу со светлостью, но эти минуты как раз не жаль. Его поцелуй еще на моих губах, его улыбка перед глазами, и если о чем жалеть, так только о том, как мы бездарно тратили дни.
И о том, что я отпустила Степанова одного.
Но, может, все же получится успеть? Через сколько там времени приезжает эта сволочь Юсупов? Скорее всего, он уже в городе. Я, может, помчалась бы к нему, если бы знала, что у Славика чуть больше времени.
Но я бегу на пристань. Бирск – речной порт с середины девятнадцатого века, так что искать недолго. Но где искать? Залетаю на пустынную пристань и мрачно смотрю на скованную тонким ноябрьским ледком реку Белую. Где же искать послание?
Оглядываюсь, пытаясь понять. Ничего! Дерево и металл, металл и дерево, не единого закрытого места, чтобы оставить записку, ничего! А главное, пусто, тут же закончена навигация, потому что лед.
Я снова достаю из кармана пальто записку и ругаюсь, не сдерживаясь. «Пристань». Вот что это значит? Не хотели ли этим сказать, что Славика надо искать не в гробу, а в реке?
– Эй! Девушка!
Оборачиваюсь. Какой-то оборванный мужик средних лет бежит от угла ближайшего дома, машет шапкой. Подходит, прихрамывая, и протягивает мне серый конверт:
– Вот! Ваш брат просил передать!
Быстрые объяснения мужика – живет рядом, к нему зашли утром, оставили денег и конверт, сказали, что придет девушка – слушаю вполуха. В конверте не записка, а небольшой рисунок, вернее, схема: город, река, дорога и стрелочка к озеру в форме буквы «S». Подписано: база отдыха на озере Шамшадин. И маленький крестик, изображающий, видимо, место захоронения.
Прекрасно! Не работающая база – отличное место, чтобы прятать гробы.
– Эй! Случилось чего?
Поднимаю глаза: мужичок неуверенно мнет шапку в руках. Не уходит, надо же. Переживает. Ситуация явно странная, это видно даже постороннему человеку. Но люди, похожие на оборванцев, не всегда любят ходить в полицию. Да и с чем? В новой записке же нет никаких требований, тут только карта.
– Да брата ищу, – выдаю я в лицо растерявшемуся мужику и показываю рукой на Забелье. – Он там. На базе у озера Шамшадин. Не знаете, тут есть лодки?
– Дык все, только в объезд, – пожимает плечами мужик. – Лед же. Когда еще ледовую переправу наладят? В декабре, может.
– В объезд? Долго?
– Дык километров сто пятьдесят. Через Дюртюли. У меня брат с машиной, так если чего…
Машина. Сто пятьдесят километров. Дорога не факт что в асфальте, наверно, еще грунтовая. Да и скорости в этом мире еще не те.
Холодное, чуть припорошенное снегом Забелье, база на Шамшадине и скованная молодым льдом река.
– Не надо, спасибо, – тихо говорю я, решившись. – У меня тут прогулка. Лучше часа через два, ладно?
Я обхожу пристань, осторожно спускаю ноги на лед и обращаюсь к дару.
Вода, иди сюда!
Светлость показывал, как это делается. Для него легче легкого. Нужно просто попросить воду замерзнуть.
Давай, река Белая. Замерзай.
Сила бурлит в моей крови, течет по пальцам, дотрагивается до тонкого льда, укрепляет. Так, кажется, все.
Лед хрустит у меня под ногами, но не прогибается – держит. Я делаю шаг и чувствую опору.
Вот так.
Вперед.
Не останавливаться.
Дорога неровная, льдинки норовят проломиться под моим весом, а по бокам открывают алчные пасти свежие полыньи. Река еще не спит, река еще не готова, и воздух слишком теплый – не убаюкивает. Ничего, я сама убаюкаю, спи!
Спи, спи, вода!
Нельзя идти быстро, вдруг магия не успеет за шагом. Светлость советовал не морозить по площади, делать ледяной мост только под ногами. Потому что пускать лед вперед – зря тратить силы, его все равно снесет вниз.
Плевать! На это нет времени! Я щедро выплескиваю силу, замораживаю еще не заставшую воду, делаю ледяную дорогу. Вперед!
Сколько же ты, Белая, шириной?
Почему ты, зараза, такая большая?
Быстрее! Бегу по толстому неровному льду, спотыкаюсь, падаю на колени, но потом снова мчусь вперед. И вот уже берег, долгожданный берег – смогла!
Магия колет кончики пальцев.
Выбираюсь на твердую землю и отпускаю лед. Держать его слишком затратно, пусть тает. Сколько-то смоет, унесет дальше, сколько-то растает, а на обратном пути подморозит еще.
Достаю из кармана карту, намечаю маршрут. На листочек падает капля крови, и я вытираю нос рукавом пальто. Зараза! Не помню, когда ударилась – видимо, когда падала. Но плевать! До базы полтора километра, и я бегу, пока не начинает колоть в боки, потом перехожу на шаг – и снова бегу. Как здорово, что снега не так уж и много, и что тут в принципе понятно, куда бежать.
Дорога, деревья у озера, застывший ноябрьский пляж, но мне надо налево, туда, где домики.
Где белый снег засыпан коричневыми комьями глины, и над холмиком свежей земли колышек с деревяшкой и надписью: «Вячеслав Реметов». И гроб.
Гроб рядом.
Не под землей. Просто рядом.
Заглядываю внутрь.
Непонимание сменяется яростью. Сволочи! Они не дали Славику и тех трех часов, что обещали мне. Он, может, и прожил бы столько в гробу, берег кислород, дышал – но сколько продержится человек, засыпанный землей заживо?
Лопата валяется рядом с могилой. Я беру ее и втыкаю в холмик. Разгребаю землю, копаю, потому что Славика в любом случае нужно достать… и не сразу понимаю, что там что-то шевелится.
Не может быть!
Бросаю лопату, разгребаю холодную землю руками. Там, на дне ямы, завязанный веревкой