О том, что сыночек главы банка не выйдет погулять после моего визита в банк к его папочке, а сына городского главы настоятельно попросил сидеть дома Елисей Иванович, Боровицкий так и не узнал.
Ах да. Днем у меня были дела, и пришлось попросить Марфу каждый час заходить в комнату Славика со словами «бумага отлично горит». Чтобы он не забыл.
– А почему огонь? – улыбается Степанов.
– Во-первых, это эффектно. Во-вторых, легко изобразить, если немного знать химию.
И, в-третьих – но я об этом не говорю – я вспомнила, как приняла Боровицкого за фокусника, и решила, что это может сработать и в обратную сторону. Если дар огня можно легко перепутать с фокусами, то и фокусы получится перепутать с даром.
И еще кое-что. Мне очень хотелось проверить, как отреагирует жених на новость о том, что это я сожгла церковь. Примет вранье за чистую монету или начнет орать, что я присваиваю себе его сомнительные заслуги?
Нет, Боровицкий не стал говорить, что это он сжег церковь. Он пришел в ужас и заявил, что я ненормальная, и там же погибли люди. Значит ли это, что он непричастен к поджогу? Скорее всего.
– Идемте сюда, Ольга Николаевна. Герасим, сходи пока к Васе, спроси про здоровье.
В лечебнице крупная полная медсестра охает, ахает, осматривает ожог, обрабатывает и накладывает свободную сухую асептическую повязку. Потом дополнительно мажет уже подживающий после Прошкиного удара фингал и по доброте душевной поит меня минералкой. Сетуя, что завтрак начнется только через два часа, и меня не получится накормить.
Мне хочется снова попробовать посмотреть на скалу Петушок – я выяснила, там можно пройти в обход – и светлость решает проводить меня до конца парка. Он тоже с удовольствием взглянул бы на скалу, но самочувствие, увы, не позволяет лазать по горным тропинкам.
Вернувшийся Герасим недовольно бухтит, что оно-де прекрасно позволяет шастать по парку туда-сюда. А второй охранник Степанова, Васисуалий, как сидел в туалете, так и сидит. Кричит оттуда, где он видел эту подозрительную сероводородную минералку.
И вот мы снова идем по почти пустынной аллее мимо фонтанчиков и бюветов с питьевой водой. Степанов шагает чуть медленнее, чем когда мы шли сюда, тяжело опирается на трость – устал.
Но разговаривает со мной все в прежнем спокойном и доброжелательном тоне. Только чем дальше от водолечебницы, тем серьезнее становятся вопросы.
– Если вы хотите, чтобы Боровицкий отказался от брака с вами, боюсь, запугать его зеленым пламенем и побить будет недостаточно. Их род страшно нуждается в ваших деньгах.
– Откуда вы это знаете?
– Я же работаю в Министерстве императорского двора. По должности положено разбираться в подобных вещах. Только отвернешься, и внук человека, казненного за государственную измену, уже просит личную и конфиденциальную аудиенцию у Его Императорского Величества. Но, умоляю вас, давайте не будем говорить о работе. Совершенно нет желания ее сейчас обсуждать.
Думаю, Степанов еще и дополнительно изучал местное дворянство. Ну, перед тем, как поехать сюда отдохнуть.
Но, конечно, я не могу позволить себе просто отстать от него.
– Простите, но мне придется задать вам еще один вопрос по работе. Как думаете, кому-нибудь из знатных родов может быть выгодно избавиться от моей матери, княгини Черкасской? Или от всего рода?
Глава 13
– Аристократия постоянно режет друг друга, Ольга Николаевна. Особенно здесь, на юге, – улыбается Степанов. – Но, знаете, я вот так, сходу не могу никого припомнить. У вас были старые конфликты с Суриковыми и Аладьевыми, но не настолько серьезные, чтобы затевать что-то подобное. Разве что Синявские. Но у них, простите, кишка тонка. К тому же глава их рода сейчас капитан на торговом судне, ему не до сведения счетов.
Оглядываюсь. Горячий Ключ постепенно просыпается, и народу в парке становится больше. Люди примерно те же, что вечером: отдыхающие в пижамах, мамы с колясками непривычного дизайна, спортсмены и велосипедисты в коротких шортах.
И Степанов с охраной, тростью и вот этим доброжелательным «аристократия постоянно режет друг друга». Он удивительно хорошо сюда вписывается.
– Синявский?
В моей памяти что-то вспыхивает. Какое-то детское воспоминание – не то о сорванной помолвке, не то о чем-то еще.
«Они нас ненавидят», – княгиня расчесывает волосы у зеркала. – «Не бойся, Ольга, у них кишка тонка лезть».
Забавно, кстати – княгиня никогда не называла старшую дочку никакими уменьшительными именами.
Уж насколько мой родной отец из старого мира, кадровый военный, был строгим, он звал меня и «Оля», и «Оленька». А мать местной Ольги использовала только полное имя – резкое, звучащее лязгом металла.
– Да, это граф Глеб Синявский, – рассказывает тем временем хромая светлость. – Не уверен, что он заслуживает вашего внимания, Ольга Николаевна. Он далеко, и знаете, орать на подчиненных – это его потолок.
Степанов как будто с этим Синявским лично знаком. Хотя не исключено. Мало ли, где и когда они могли пересекаться. Россия большая, но дворянских родов с даром не так уж и много. Каждый на учете.
– А мой отец? Князь Реметов-Черкасский?
– Это уже второй вопрос, но пожалуйста. Ваш отец как раз был из тех, кого я не пустил бы к Его Императорскому Величеству ни в кое случае.
Мы останавливаемся у очередного фонтана. Он меньше, чем тот, куда я скидывала мажоров, зато с интересной статуей: Геракл целится в небо из лука как античное ПВО.
Герасим жестом спрашивает разрешения присесть на скамеечке, и светлость кивает. Сам он остается у фонтана: кладет трость на бортик и смотрит на воду. А я терпеливо жду продолжения. Потому что в воспоминаниях Ольги ничего подобного нет.
– Не знаю, насколько вас посвящали, но Григорий Реметов, ваш дед по отцовской линии, был народовольцем, – осторожно говорит светлость. – Одним из тех, кого схватили у тела Александра Второго. Смертную казнь ему не дали, он утверждал, что его заманили на место преступления обманом, но все равно полжизни провел в ссылках. Императорскую фамилию он ненавидел. А эти вещи, знаете, слишком часто передаются по наследству, чтобы этим пренебрегать.
Вот замечательно-то, у меня еще и народовольцы по линии Реметовых! Отца я помню плохо, но он