...всюду дым и огонь, дверь закрыта, я не могу дышать, святой отец на полу, мертвый, не могу дышать, дым, помоги…
– Олька, ты что, задрыхла?
Славик пихает локтем, и я просыпаюсь. Мы еще в карете, и я, кажется, задремала по дороге. Давно не ела, устала… в общем, с выносливостью этого тела надо что-то делать.
– Оленька, пора выходить, – хлопочет Марфуша. – Ой, папенька-то ругаться будет!
Брательник кивает: будет, еще как будет! И выпорет вдогонку за побег из дома. Я это помню по воспоминаниям Ольги.
Ну, попробует выпороть.
Характер у «папеньки», то есть у дяди, взявшего меня… Ольгу на воспитание, довольно крутой. А вот дар слабый, то есть магической подлянки, как от Боровицкого, можно не опасаться. Физически он тоже не в форме: рыхлый, расплывшийся боров. А мне всегда хорошо давалась рукопашка. Тело, конечно, тоже не приспособлено, но если напасть первой, а при нем не будет толпы слуг…
Нет, это глупо. Руки чешутся вмазать ему за обращение с прошлой Ольгой и ее покойной матерью, но пока лучше притвориться безобидной и разведать обстановку. Если что, буду падать в обмороки, тут это принято. Главное, не орать при этом «За ВДВ!».
Мы подъезжаем к роскошной усадьбе князей Черкасских. Огромные ворота, забор, деревянный дом в три этажа – красота. Только когда поднимаемся по крыльцу, понимаю, что оно совсем облупилось, его давно не красили. И в светелке, или как это называется, тоже. Везде мусор, все обшарпано, никто не следит за домом, ужас. И эта усадьба еще борется за почетное звание дома высокой культуры быта?!
Хотя чего я удивляюсь! Тут не было ремонта со дня смерти Олиной мамы, княгини Черкасской. Графья Реметовы не хотели вкладываться, зная, что все это уйдет чужим людям. А убираться им, видимо, принципы не позволяли.
Марфуша пытается отвести меня на кухню, чтобы накормить, но, конечно, нас уже стережет граф. У входа стоит. Похоже, увидел в окно.
Мне он сразу не нравится. Омерзительный рыхлый мужик с наглым липким взглядом, как у Славика. Унаследовано лучшее, так сказать. Воспоминания говорят, что он даже не глава рода Реметовых. Просто одна из мелких, побочных линий. Мать Ольги специально выбирала семью не благородную, не особо богатую и знатную. План у нее был – родить детей и записать их в свой род и под свою фамилию.
Довыбиралась, ага. Из хорошего в Реметове только то, что он не обижает моих мелких сестричек: кормит, обувает, одевает, гувернанток приставил. На «старую» Ольгу он и руку поднимать не гнушался, и деньги ее тратил как свои, и Славика покрывал, когда тот шпынял ее ни за что.
А мне с этим всем разбираться. Потому что выхода из этого тела обратно в мой мир однозначно не имеется. В прошлой жизни я Родине служила. И в этой тоже послужу. Надо только сначала хоть немного привести свою жизнь в порядок, потому что мне не хочется выходить замуж за этого мерзкого Боровицкого.
Подозреваю, что он теперь тоже не горит желанием!
– Папенька, – сразу же докладывает Славик. – Ольга избила наследника Боровицких!
– Что? – не верит Реметов.
– Ах, дяденька! – говорю я жалобным голосом, не давая ему и рта раскрыть. – Ничего не помню, представляешь! Последние три дня – как корова языком слизала!
Кажется, я все-таки выбрала не тот тон. Руки Реметова сами собой сжимаются в кулаки. Мне очень, очень хочется ударить первой. Сдерживаюсь как могу.
Так. Сейчас он полезет драться, я схвачу его за запястье, перенаправлю вес тела, потом с ноги, перебросить через себя…
И тут в дверь кто-то стучит.
– Откройте! – басом из-за двери. – Ее сиятельство княжну Ольгу Николаевну Черкасскую срочно требуют в сыскную полицию!
Глава 4
Я, конечно же, уже не могу бить Реметова при представителе местной сыскной полиции. Подозреваю, что батя Славика думает то же самое и про меня. Мы молча заключаем временное перемирие, и Марфуша тянется открыть дверь.
Порог переступает высокий, рослый полицейский в форме и с гусарскими усами. Жаль, Ольга плохо знала структуру местных правоохранительных органов, считала, что полиция, она полиция и есть. Придется самой постепенно разбираться.
Кстати, милиция в нашем мире появилась уже при советской власти, а тут этого нет. Как была полиция, так и осталась.
– Ольга Николаевна, вас требуют в отделение! – басит дюжий мужик. – На вас жалоба-с! Дело неотлагательное!
Ого! Очень любопытно, из-за чего! Боровицкий наябедничал, или что-то другое? Просто у меня по-прежнему куча провалов в памяти, мало ли, что старая Ольга успела за эти три дня.
– А что случилось? – откашливается Реметов.
– Не велено говорить, – качает головой страж правопорядка.
Нормальный вроде мужик. Не злобный. На службе, опять же, по ночам, вот, ездит.
И мне очень интересно, какая в этом надобность. И почему допрос не может подождать до утра?
– Десять минут, я переоденусь в уличное и возьму документы, – твердо говорю я, игнорируя недовольное лицо Реметова. – Ожидайте тут. Марфуша, идем.
И, не давая никому возможности возразить, резко поворачиваюсь и, схватив Марфушу за локоть, волоку ее… куда-то. Где там спальня Ольги? К счастью, кормилица приходит в себя, всплескивает руками и со словами «ой, а что ты на мужскую половину собралась?!» ведет в мою комнату.
Мда. Условия у Ольги были спартанские. Узкая кровать, стол, лампа, шкаф с одеждой и никаких больше излишеств. Ни украшений, ни миленьких безделушек. Как келья, только еще и книг нет.
Открываю шкаф, мрачно обозреваю, что там висит. Все длинное, сложное, неудобное. Марфуша оттесняет меня плечом, выбирает простое дорожное платье, длинное, плотное и в синих тонах. Подойдет. Голову бы еще помыть, но я пока плохо понимаю, как тут с этим. Тут не средние века, а вполне себе сороковые года двадцатого века. Вот у Ольги электричество в комнате, лампочка – кого, интересно, если не Ильича – и небольшая изящная люстра.
В памяти всплывает, что водопровод тоже есть, а ванная одна на этаже. Но идти туда некогда, я обещала полицейскому уложиться в десять минут.
Надеваю платье, заплетаю волосы в косу, выбираю обувь взамен моих похожих на солдатские сапог. Туфли на небольшом