– Никакой, дядя. А что насчет…
Я хочу спросить насчет меня и отца Гавриила, но Реметов перебивает:
– А где, кстати, Марфа и Слава? Они не дома? Ты не оставила их подслушивать?
Качаю головой: нет. Стараниями Елисея Ивановича кормилица и брат отправлены в гости к Марфушиной подруге.
– Хорошо. Марфа – дура, а Славик еще ребенок. Я не хочу, чтобы они постра...
Елисей Иванович понимает что-то первым: вскакивает с табуретки, выхватывает оружие из кобуры. Но Реметов уже открывает кухонный шкафчик, смахивает на пол бутылки с лампадным маслом, и полицейский невольно отшатывается. Выстрел уходит в молоко, Реметов снова кидается к шкафу, хватает что-то еще, скрывается за шкафом…
– Нет, не стреляйте! – это светлость. – Это опас…
– Выходите! – кричу я. – Он хочет все тут поджечь! Как…
Как тогда, в церкви: плеснуть горючее, зажечь огонь и раздуть даром ветра. Но зачем? Чтобы убить меня? Потому что та, старая Ольга, тоже начала о чем-то догадываться, особенно после того, как всплыла история с помолвкой? Поэтому и сбежала? А отец Гавриил не выдал ее и получил удар ножом?..
Думать некогда: надо действовать. Елисей Иванович бросается в коридор; а я мысленно тянусь к воде в раковине – но мощный порыв ветра расшвыривает нас по кухне.
И пол, облитый лампадным маслом, вспыхивает – словно это не масло, а керосин.
Глава 50
Вокруг огонь. Деревянная кухня вспыхнула, и я снова тянусь к воде в раковине. Вода откликается, рвется из труб фонтаном, но огня уже слишком много, и с ним тяжело совладать.
Ветер рвется из коридора, сносит дверь с петель, раздувает пламя.
Выстрелы, крики. Я узнаю голос Елисея Ивановича.
Реметов молчит.
Молчит – но бросает на нас все новые и новые порывы ветра. Раздувает пламя, рассеивает воду, упрямо сражается с Елисеем Ивановичем, не давая толком прицелиться.
Светлость? Тоже в коридоре и тоже с оружием, но порыв ветра вырывает оружие из рук, отбрасывает его самого в огонь, и я заставляю воду поменять направление и окутать его, не дать обжечь.
Но главная забота – это Реметов, и плевать уже, что усадьба горит. Тяну воду из труб, выбегаю в коридор с водяным щитом и…
Все пылает, все, потолок и стены, и уже не слышны выстрелы, и только Елисей Иванович упрямо идет вперед, вырывая метры у воздушного потока. Моя вода летит наперерез, но поток воздуха слишком мощный, и водный поток рассеивается. Я понимаю, что промокла насквозь, и Елисей Иванович со светлостью тоже.
А Реметов там, впереди, в эпицентре вихря, и кто знает, насколько хватит его дара. Вот-вот начнут рушиться балки, и вода из водопровода идет так медленно, и ее так мало, что не успеть, не…
– Отходим! – кричит Елисей Иванович. – Он хочет похоронить нас тут!..
Впереди вихрь, так что назад только через горящую кухню. Мы отступаем… но ветер меняет направление и тянет к себе.
Отлично! Я бросаю туда кое-как собранный водяной вихрь, и вода перемешивается с ветром, становится штормом, сбивает Реметова с ног. Ответный шквал воздуха летит в мою сторону, подхватывает и я лечу в горящую стену. Водный щит в последний миг смягчает удар и бережет от огня, но от удара в глазах на секунду темнеет и…
Хлопок, воздушный вихрь взрывается кровью и опадает. Реметов падает навзничь, хватаясь за плечо, ткань рубашки пропитывается кровью. Елисей Иванович бросается к нему, но я не вижу у полицейского оружия – он, кажется, потратил патроны раньше.
Точно, это же светлость, он говорил, что на дуэлях предпочитает стреляться…
– Ольга!
Светлость оказывается рядом со мной, протягивает руку. Цепляюсь за его пальцы, встаю – шатает, но идти можно. Кухни уже нет, там стена огня, а вперед Елисей Иванович волочет раненого Реметова, и надо за ними.
Усадьба горит, и без воздушного потока все заволакивает дымом. Тянусь к воде, но водопровод на кухне, а там уже только огонь. Мне не найти воду, не добраться, не докричаться. Слишком мало!
Чужие пальцы впиваются мне в плечо – светлость тащит к выходу. Затянутый огнем и дымом коридор кажется бесконечным. Нет, не надо меня держать, я не падаю и могу идти сама. Освободиться от чужой хватки легко. Вот только…
Где Реметов? Где Елисей Иванович?!
Никого нет – везде только дым и огонь. Не дает вдохнуть, слепит глаза.
Я останавливаюсь, оборачиваюсь, чтобы найти товарищей: вернуться, забрать их, не бросать в огне.
Силы покидают, мой крик обрывается кашлем.
...всюду дым и огонь, дверь закрыта, я не могу дышать, святой отец на полу, мертвый, не могу дышать, впереди дым, дым и огонь, помоги…
Но когда я уже почти падаю, жар вдруг сменяется острой прохладой. Замерзшие капли дыма падают вниз, разбиваясь об пол, как елочные игрушки. И я вдыхаю воздух, хрустящий от мороза.
Перед глазами уже нет мутной