Интересно, насколько Боровицкий плюет на приличия? Воспоминания Ольги тут не очень-то помогают – она боялась жениха из-за дара огня и старалась держаться подальше. Знаю только, что они почти ровесники: ей двадцать, ему девятнадцать. В сороковых годах Ольга уже не считается перестарком. Но он все равно был не в восторге от навязанного брака и в грош не ставил ни невесту, ни все ее семью. Включая Славика, который был у него на подпевках.
– В таком случае надеюсь, что вы не будете иметь друг к другу претензий.
С этим словами Елисей Иванович берет со стола три исписанных мелким почерком листа и демонстративно рвет их на мелкие части. Зачем? Стресс, что ли, снимает? В любом случае этот треск как музыка для моих ушей.
Вот только податель жалобы, кажется, недоволен. Карие глаза Боровицкого наливаются винным, в зрачках, кажется, появляются отблески пламени. Я на всякий случай беру в руки стоящий на столе стакан с водой – ну, вдруг опять тушить придется. Хороший граф – мокрый граф.
Покончив с жалобой, начальник полиции ссыпает обрывки в мусорное ведро.
– Благодарю вас, молодые люди. Ольга Николаевна, попрошу вас задержаться, я хочу зафиксировать, что у вас нет претензий. А остальные могут быть свободны.
Боровицкий ухмыляется. Я тоже в долгу не остаюсь – улыбаюсь нежно и многообещающе. Сейчас, когда они знают, что от меня ждать, будет тяжелее. Вот только дружки Боровицкого – уже не бойцы. В гипсе они неповоротливы, и, как бы мне не претило бить уже раненых, придется, если полезут. Против меня остается один наследник. Ну, и туманная перспектива объясняться перед Елисеем Ивановичем за драку возле главного здания сыскной полиции.
– Дежурный отвезет вас домой, – роняет Елисей Иванович, обламывая тем самым наши с Боровицким взаимные надежды на драку.
Наследник поднимается с лавки. Его взгляд на секунду останавливается на Славике, и тот тут же подрывается:
– Я… не могу ехать! Нужно дождаться Ольку… Ольгу! Николаевну!
Собственно, на ком Боровицкий будет срываться за неудачный ночной рейд в полицию, понятно даже мне. Рука сама тянется за стаканом – устроить огненному графу холодный душ. Никто не имеет права бить Славика, кроме меня!
Но я, конечно, держу себя в руках. Никаких идиотских сцен в полиции, разумеется. Боровицкий покидает кабинет сухим и злым.
Елисей Иванович развивает бурную деятельность: находит графу и его загипсованным товарищам провожатых, отправляет Славика в «вытрезвитель» с предложением немного поспать, возвращается в кабинет и закрывает дверь изнутри.
Рассветный луч освещает его суровое, бородатое лицо.
– Видите ли, Ольга Николаевна, я позволил дать ход этому вздорному обвинению, и, тем более, выдернуть вас из дома посреди ночи, по одной-единственной причине, – начальник полиции опускается на стул и двигает его так, чтобы оказаться на одной линии со мной. – Я очень хочу услышать, как вы объясните тот факт, что несколько часов назад вас вытащили из горящей церкви… мертвой?
Глава 6
Елисей Иванович пытает меня до пяти утра: словами, к счастью. Не верит, зараза, что я ничего не помню. Задает одни и те же вопросы и все допытывается: как это получилось, что церковный служка вытащил мой труп, а я хожу и разговариваю. Спасибо, осиновый кол не ищет!
– У этого служки есть медицинское образование? – не выдерживаю наконец я. – Елисей Иванович, я серьезно! С чего он вообще решил, что я умерла?! А батюшку-то он хорошо проверил, может, тот тоже жив?!
– На теле отца Гавриила было обнаружено два ножевых ранения, – огорошивает меня Елисей Иванович. – Причина смерти сейчас устанавливается, но…
Предварительно: батюшка не задохнулся в дыму, его зарезали. Скорее всего, церковь подожгли уже после, намереваясь скрыть улики. Надо сказать, довольно успешно.
Но кому мог помешать добрый, безобидный святой отец? Он был духовником Ольги, одним из немногих, кому она могла доверять. Отец Гавриил приютил ее после побега и прятал, намереваясь отправить к дальним родственникам на Урал.
Мне удалось вспомнить, что перед пожаром в церквушку кто-то пришел. Но Ольга не знала, кто: отец Гавриил хотел, чтобы она оставила их с гостем наедине. Жаль, что молодой княжне не пришло в голову подслушать беседу: Оля села читать и опомнилась, только когда начался пожар.
– Так вы подозреваете меня, Елисей Иванович? В убийстве и поджоге?
Начальник полиции серьезно смотрит мне в лицо:
– Нет, Ольга Николаевна. Вы не могли нанести такой удар из-за разницы в росте. А та Ольга Черкасская, которую я знал, не взяла бы в руки нож, даже защищая свою жизнь. И точно не стала бы бить Боровицкого и топить его в фонтане.
Что-то мне не нравятся его выводы. Горячий ключ – город маленький, все друг друга знают, но мне это сейчас, увы, не на пользу.
– Вы намекаете, что я не та, за кого себя выдаю?
Ну точно, готовит осиновый кол. Или разоблачение в духе «мошенница под видом княжны».
Но вместо угроз Елисей Иванович улыбается в бороду:
– За время нашей беседы я проверил вас пятью разными способами. Вы – это вы. Но позвольте дать вам совет: сходите к магу и проверьтесь. Родовой дар – это слишком тонкая, неизученная материя. Бывали случаи, когда дар открывался много позже шестнадцати, зачастую – в критической ситуации. А потеря памяти может быть защитной реакцией вашего организма, впервые пропустившего сквозь себя поток магии.
– Может быть, – говорю я. – Спасибо, Елисей Иванович. Я… попробую.
Я киваю начальнику полиции с искренней благодарностью. Он только что придумал прекрасный способ решить если не все, то хотя бы половину моих проблем.
Мне нужен дар: настоящий или хотя бы фальшивый, как у Славика. Пробуждением дара я смогу объяснять все: и то, что я выжила в церкви, и изменения характера – слишком явные, чтобы их не заметить, и то, что теперь я не собираюсь довольствоваться ролью безвольной невесты Боровицкого.
Елисей Иванович лично отводит меня к сонному Славику, потом провожает нас на улицу, и на прощание говорит:
– И все же я прошу вас сразу же обратиться ко мне, если заметите что-то странное. Ваша жизнь может быть в опасности.
– Спасибо.
Славик зевает, но у меня от всех этих волнений сна ни в