Опершись локтями о стол, я утыкаюсь лбом в мозолистые ладони. Это не должно быть настолько тяжело, чёрт побери.
Я уже пережил боль потери. Я собрал себя заново — стал лучше, чем был. Я встретил Кэтрин, у нас появилась Ниам. Я выжил после того, как меня снова оставили. Мои стены — заслуженные, выстроенные из стали и непреклонного решения не позволить молнии ударить в одно место в третий раз. Всё то крошечное желание увидеть её, прикоснуться — лишь отголосок прошлой жизни. Я сильнее этого.
Старинные часы пробивают пять — будто говоря: придётся.
Тяжёлая деревянная дверь гостиницы захлопывается за моей спиной, и я напрягаю слух, пытаясь уловить хоть какой-то звук, который мог бы подсказать, где моя дочь. Потемневшие от времени фотографии на стенах — подаренные маме местными рыбаками, гордившимися своими лодками, — отражают мой силуэт в стекле, пока я иду по коридору. Я выглядываю в гостиную и киваю паре, устроившейся у камина с фруктами и сырной тарелкой. Ниам нигде нет. Кухня, к моему удивлению, тоже пуста — как и сад за ней.
Пока я направляюсь к маминой комнате, в груди растёт тревога. Чем дольше я здесь, тем выше шанс наткнуться на Лео. И тот факт, что за стеной тревоги всё же теплитcя искорка надежды, заставляет меня ускорить шаг.
Я стучу дважды и открываю дверь — чтобы увидеть нетронутую кучу игрушек Ниам и услышать шум воды из душа в ванной, смежной с комнатой мамы. Значит, Ниам не с ней. Альтернатива не сулит мне ничего хорошего.
Перепрыгивая через ступени по две, я оказываюсь на втором этаже с такой же скоростью, с какой бьётся моё сердце: стремительно.
Голос дочери доносится из открытой двери в конце коридора. Я двигаюсь туда на автомате, даже несмотря на то, что все тревожные колокола в моей голове кричат: «Там что-то, чего ты не хочешь видеть. Разворачивайся.» Но, как при виде аварии на дороге, я должен увидеть. Её.
Опершись на косяк, я скрещиваю руки на груди. Лео моет деревянный пол, а Ниам сидит на стуле у стола, скрестив ноги, и болтает о том, что соседская кошка беременна, и ей позволили выбрать имена котятам, когда те родятся. Она наперебой перечисляет варианты — сперва героев из любимых фильмов, потом названия конфет, которых, по её мнению, я даю ей слишком мало. Я бы прямо сейчас выдал ей целую гору сладостей, лишь бы мы могли уйти, не выдав моё присутствие.
Лео не поднимает взгляда, но лёгкая улыбка играет на её губах, пока она слушает. Волосы собраны назад, лицо слегка покрасневшее и покрытое потом. На ней обтягивающая спортивная кофта и чёрные леггинсы, потёртые на коленях — очевидно, от того, что она сейчас стоит на коленях, вытирая особенно въевшиеся пятна на полу.
Если я не буду осторожен, я снова потеряюсь, просто глядя на неё.
— Ниам, можно мне минутку поговорить с Лео?
Дочь обрывает поток слов, обе вздрагивают от звука моего голоса. Лео поднимает глаза — настороженные, внимательные; мягкая улыбка исчезает. Я заставляю себя не скучать по ней.
— Папа, её зовут Леона, — строго поправляет меня дочь. — Почти как Фиона.
Я прикусываю губы, чтобы сдержать смешок. Лео, к её чести, выглядит довольной — будто ей приятно, что даже моя дочь встала на её сторону в этой старой борьбе за имя.
Почему-то именно это подливает масла в огонь. Злость вспыхивает, горячая, колющая, и я делаю усилие, чтобы говорить ровно:
— Ниам, вниз. Иди найди бабушку.
Услышав перемену в моём тоне, дочь бросает быстрый взгляд на Лео и, ни слова не говоря, соскальзывает со стула, пересекает влажный пол и выбегает в коридор. Я смотрю на следы маленьких ступней и напоминаю себе, почему должен держаться за гнев.
Потому что без гнева останется лишь боль. А боли у меня — с избытком на всю жизнь.
— Значит, ты правда решила это сделать, — говорю я. Это не вопрос.
Лео бросает швабру и губку в ведро. Поднимаю взгляд — она переплетает пальцы перед животом, глаза настороженные, но твёрдые, встречают мои.
— Сделать что? — спрашивает тихо.
Я обвожу рукой комнату. — Остаться. Работать.
Рушить мою жизнь
Она пожимает плечами. — Это меньшее, что я могу сделать для Шивон за то, что она пустила меня к себе.
Что-то в самой мысли о том, что мама помогает ей, после того как видела, что я страдал из-за неё, подбрасывает дрова в костёр.
— Твой муж не скучает по тебе?
Она даже не моргает. Будто окаменела.
Я отталкиваюсь от дверного косяка и делаю несколько шагов вперёд — так, что между нами остаётся всего пара метров. Достаточно близко, чтобы запугать, но не настолько, чтобы узнать, пользуется ли она всё тем же шампунем с запахом цитрусов.
— Значит, развелась — и решила примчаться сюда? И что, мы просто продолжим с того места, где остановились, будто ты никогда и не исчезала?
Мой голос поднимается выше, чем я намеревался, и именно тогда она вздрагивает. Стыд проходит по спине, но я обращаю его в топливо, не в тормоз.
— Всё не так, Каллум, — её голос дрожит, но она делает вдох и продолжает. — Это было год назад. Я здесь не из-за Ника. — Она вдыхает снова, а у меня перехватывает дыхание. — Я здесь, потому что оставила кое-что незаконченным.
Смех вырывается у меня хриплым, почти болезненным. — Мягко сказано.
В её голубых глазах вспыхивает предупреждение. — Это нечестно.
— Знаешь, что нечестно? — рычу я, указывая на неё пальцем. — Думать, что встретил свою родственную душу, а потом увидеть, как она просто исчезает с лица земли, даже не сказав «пошёл ты, мы больше не увидимся». А потом узнать, что она выходит замуж, и понять — что просто нашла кого-то получше и даже не удосужилась попрощаться. Вот что нечестно.
Она едва заметно качает головой. — Всё было не так.
— Тогда как? — выпаливаю я.
Каждый атом моего тела дрожит от ожидания, от надежды. Надежды на то, что наконец-то я смогу получить хоть какое-то подобие завершения. Что когда я выйду отсюда, старая рана будет зашита.
Но она колеблется.