Кухонная дверь, как всегда по утрам, распахнута настежь. За столом стоит мужчина, тот самый постоялец, которому я вчера помогала занести чемоданы. Он выбирает из корзины тёплый круассан и кивает мне с улыбкой. Я хватаю ломтик бекона голыми руками, стараясь не задеть ничего лишнего, и, сунув его в рот, поднимаюсь по лестнице, не говоря ни слова.
Он выезжает сегодня. Вряд ли мы когда-нибудь увидимся снова. Так что пусть считает меня дикаркой — мне всё равно.
Я успеваю поставить ногу на первую ступеньку, когда слышу глухой звук закрывающейся двери внизу. Не оборачиваюсь — пока не достигаю поворота лестницы, где надеюсь быть уже вне поля зрения.
Первое, что бросается в глаза, — Каллум хромает. Второе — что он смотрит прямо на меня.
Я проглатываю всё: любопытство, тоску, желание.
Вместо этого отворачиваюсь, позволяя растрёпанным волосам упасть между нами, как занавес, и поднимаюсь обратно — на свой чердак.
Глава восьмая
Каллум
— Ты застукал её в душе? — Подриг таращит глаза, делает глоток пива, и по его губам расползается ехидная улыбка.
Я мрачно смотрю на него, но это только подливает масла в огонь.
— И всё равно нашёл в себе смелость отчитать её за то, что разговаривала с Ниам? Когда это у тебя яйца выросли, а?
— Она уже закончила принимать душ, — уточняю я, сжав переносицу. С такой неделей неудивительно, если я слягу с мигренью. Или с инфарктом.
Подриг выгибает брови, ухмылка становится шире.
— Она была одета, Подж!
Слишком поздно понимаю, что повысил голос: несколько посетителей оборачиваются. Я киваю бармену — древнему, как сама Ирландия, — в извинение.
— Да-да, конечно, — бормочет Подж, жуя внутреннюю сторону щеки, с трудом сдерживая смех. — Ну и как, видел что-нибудь интересное?
И вот теперь я искренне жалею, что вообще рассказал эту историю. Во-первых, потому что теперь в голове всплывает картинка Лео — волосы ещё влажные, глаза широко распахнуты, губы приоткрыты в изумлении. Футболка прилипла к коже, и мой мозг решает капитулировать. Приходится сдвинуться на стуле — штаны вдруг стали маловаты.
А во-вторых — потому что чувствую себя предателем. Как будто нарушаю некий неписаный обет, рассказывая о ней. В животе всё сжимается, часть меня до сих пор считает, что Лео — моя, что я должен её защищать, несмотря на все годы и доказательства обратного.
Я выдыхаю, стараясь не задумываться, что именно заставляет меня сказать: — Просто забудь, ладно?
Подриг откидывается на спинку стула, проводит рукой по волосам и оставляет её на затылке. Изучает меня долго, с каким-то растерянным недоумением, а потом качает головой.
— И что вообще между вами было? Я ведь твой лучший друг — других-то у тебя нет, и ты ни разу про неё не заикнулся.
Теперь уже я стону и откидываюсь на стуле. Пиво на столе остаётся нетронутым — один запах заставляет желудок скрутиться.
Каждая пятница в пять вечера, как по расписанию: я закрываю ноутбук, Подриг глушит такси, и мы встречаемся здесь — выпить пару кружек и выдохнуть. Уже три года, с тех пор как я окончательно перебрался сюда, решив, что Ниам заслуживает детства в тишине и безопасности, а не в дублинской суете. Дядя поначалу ворчал из-за удалённой работы, но я справился — и теперь иду на повышение. В следующем году он уходит на пенсию, а я займусь делами компании.
Не то чтобы он признал, что ошибался.
С Подригом мы и раньше ладили. Познакомились, когда я с Кэтрин приехал в летний коттедж — она тогда была на последнем месяце, живот огромный, ноги распухшие, без такси ни шагу. Беременность она ненавидела, особенно то, как меняется тело. Подриг всё шутил, пытаясь её развеселить. Безуспешно, но зато мне понравился.
Когда родилась Ниам, мой круг общения сжался до точки. Никто из двадцатилетних друзей не рвался сидеть с младенцем по вечерам — у всех своя жизнь, и я их понимаю.
Подриг старше на десять лет, спокойнее, и ритм моей жизни ему подходит. Может выпить со мной пива, а может прийти помочь строить домик на дереве для Ниам. Если это не лучший друг — тогда кто?
Я прикусываю губу до металлического привкуса. Как признаться взрослому мужчине, что в тридцать четыре ты всё ещё носишь в себе боль любви, потерянной в двадцать два?
Он ждёт. Молча. Долго. Пока пауза не становится непереносимой.
Я сдаюсь.
— Она училась в Мэйнуте, на факультете английской литературы. Я тогда проходил стажировку у Даррена, — начинаю я. — Мы жили в одном доме. Работали, учились, проводили вместе всё свободное время.
Я замолкаю, собираясь с мыслями. Подриг крутит рукой в воздухе — мол, дальше.
— Когда она уехала обратно в Штаты, мы уже решили, что будем вместе. Сделаем это… возможным. — Горечь подступает к горлу. — Ну, я так думал. Она должна была вернуться следующим летом, а потом — насовсем. Первые месяцы после её отъезда были идеальны. Мы всё время говорили, писали письма. — Я улыбаюсь невольно. — Помню, как сидел до ночи, слушал, как она рассказывает о занятиях.
А потом… она стала пропадать. День, два, три — тишина. Когда отвечала, казалось, что это уже не она. Никакого света, никакой жизни в словах. Так продолжалось пару месяцев, а потом она… просто перестала отвечать. Совсем.
Годами я, не стесняясь, следил за ней в соцсетях. Смотрел, как она выпускается, рассматривал фото в мантии, пытаясь понять, почему её улыбка больше не похожа на ту, что была со мной. Ждал, что вот-вот появится пост — о новой работе, о журналистике, о мечтах.
Часть меня всё ещё ждала, что она позвонит. Объяснит. Я говорил себе: если просто узнать почему, я смогу отпустить. Даже если это разобьёт меня.
— Потом она объявила, что встречается с кем-то. А через пару лет — что они помолвлены. — Я опускаю глаза. — В тот день я заблокировал её везде. Не хотел видеть, как она живёт без меня. Вот тогда я и встретил Кэтрин. Потому что, видимо, жизнь ещё не закончила надо мной издеваться.
Подриг шумно выдыхает, осушает остатки бокала и тянется за новой порцией, но старик Дермот уже завёл философский разговор с рыбаком у стойки. Я молча пододвигаю своё пиво. Он принимает, отпивает и цокает языком.
— Подожди, — говорит он наконец. — Ты всё ещё злишься на неё за то, что она не сдержала обещание, которое дала в девятнадцать лет?
Я морщусь. Вслух это