После того как я потеряла Поппи, учёба превратилась в медленное движение по тёмному туннелю в поисках света. Потом друг отца предложил мне место редактора в своей юридической фирме, и тогда, в свежем горе, у меня не было сил бороться за стажировку или писать в агентства. Эта работа стала первым проявлением милости вселенной за два года, и я вцепилась в неё изо всех сил.
Потом появился Ник — человек с корнями толщиной с секвойю. Мы познакомились на конференции, и я влюбилась — спокойно, безопасно. Он не хотел никуда уезжать, и я не стала настаивать. Мой загранпаспорт истёк, а вместе с ним ушла и мечта. Когда я получила новый, уже после развода и смены фамилии, это было скорее привычкой, чем необходимостью.
Слёзы жгут глаза, и я надеюсь, что Шивон не замечает. Хотя, судя по тому, как смягчается её взгляд, она всё чувствует.
Я, может, и не любила Ника с той всепоглощающей силой, с какой любила Каллума, но всё же любила. Это была тихая, надёжная любовь. И её потеря оставила собственные шрамы.
— Знаете, — наконец говорю я, прочистив горло, — я, кажется, только начинаю это понимать.
Шивон кивает, сжимая губы. Её свободная рука ложится поверх моей, стоящей на столешнице.
— Когда отец Каллума ушёл, мне тоже пришлось многое осмыслить. На это ушло много времени. Но время — всё, что нужно.
— Мне нравится. Время — всё, что нужно, — повторяю я.
— Спасибо. Я наверняка у кого-то это украла, — подмигивает она. — Можешь украсть у меня.
Я смеюсь, чувствуя, как уходит напряжение из плеч. — Не откажусь.
— Ладно, комнаты прибраны, и сегодня, возможно, один из последних тёплых дней в этом году. Почему бы тебе не сходить на рынок при общинном центре? Только возьми дождевик — знаешь, как быстро тут меняется погода, — она мягко щипает меня за плечо и добавляет: — Вдруг немного прогулки снова разбудит в тебе жажду путешествий.
Шивон оказалась права. Прогуливаясь по улице после долгожданного душа и переодевшись в чистое, я щурюсь от яркого солнца. Всё вокруг кажется насыщеннее — пастельные тона лавочек вдоль дороги, зелень гор вдали. Порывистый ветер мечется по городу, растрепав мне волосы. Лето делает свой последний рывок в случайный осенний день, и я, признаться, благодарна ему за это.
Фермерский рынок кипит жизнью. Над толпой сплетаются звуки лёгкой музыки и гомон голосов — продавцы торгуются с покупателями, кто-то смеётся, кто-то спорит. В этой суете чувствуется энергия, и я сама невольно иду бодрее. И вдруг в голове вспыхивает короткая, почти неуловимая мысль:
Как бы я хотела, чтобы Каллум был здесь.
Я тут же отмахиваюсь. С ума сошла? Как можно скучать по человеку, с которым не виделась двенадцать лет? Ведь моё сердце тоскует не по нынешнему Каллуму — не по этому мрачному, сдержанному мужчине. А по тому, каким он был тогда: жизнерадостному, способному превратить даже поход в налоговую в приключение.
Моё внимание привлекает прилавок с деревянными магнитами ручной работы. Я беру один, рассматриваю. На нём вырезана карта Ирландии, а в юго-западной точке, где находится Кахерсивин, — крошечное сердечко. Похоже на те карты в торговых центрах с отметкой “Вы находитесь здесь”.
— Сколько стоит? — спрашиваю я у мужчины за прилавком. Он отвлекается от спора с пожилой женщиной, которая пытается сторговаться за резную разделочную доску.
Щурится, оценивает магнит у меня в руке, потом поднимает взгляд: — Пять евро.
Я вспоминаю, как Каллум когда-то учил меня торговаться, особенно на ярмарках. Вынимаю две монеты и показываю ему:
— У меня только четыре.
Он переводит взгляд с моих пальцев на лицо, потом снова на женщину, ожидающую снисхождения. — Ладно, забирай.
— Спасибо! — я бросаю монеты в банку и ухожу, слыша, как он тут же объясняет женщине, почему не может отдать доску за пятёрку.
Я прячу магнит в сумку, представляя, как он займёт место в коробке на верхней полке шкафа в гостевой комнате у родителей. В коллекции, начатой тем самым днём, когда Каллум подвёз меня в Ньюбридж. После того, как я закончила дела в налоговой, он ждал меня на углу, прислонившись к машине. Его золотистые волосы трепал ветер. Когда я подошла, он протянул ладонь с довольной улыбкой и вложил мне в руку зелёный магнит в форме клевера.
— В память о дне, когда ты стала гражданкой Ирландии, — сказал он. — По крайней мере, для налоговой службы.
Воспоминание вызывает улыбку, хотя сердце болезненно сжимается.
Я прохожу мимо лавок с едой и украшениями ручной работы. Женщина за соседним столом зовёт меня на гадание. Я вежливо качаю головой: — Нет, спасибо.
Хотя хочется объяснить ей: когда худшее уже произошло, будущее перестаёт быть загадкой. Оно просто будет, с тобой или без тебя. И всё, что ты можешь — это дожить до него.
Последняя палатка, к которой я подхожу, заставлена корзинами с детскими игрушками. Деревянные поезда, раскрашенные в основные цвета, пирамидка из кубиков с надписью MAEVE'S TOY CHEST и мобиль над кроваткой с крошечными лесными зверушками из розовой шерсти.
— Не поверите, они сделаны из шерсти, — говорит женщина, выходя из глубины палатки. Наверное, и есть Мэйв. — Все вручную. Ушла уйма времени.
Я восхищённо рассматриваю крошечную птичку, сидящую на ободке мобиля.
— Невероятно.
— Меня отец научил, когда я была маленькой, — улыбается она. — Теперь сама мастерю. Он не любит признавать, но я лучше, чем был он.
Я улыбаюсь краешком губ.
— Уверена, он вами гордится.
— Ещё бы! Ему нравится, что я продолжаю семейное дело.
Я чувствую, как она наблюдает за мной, но не поднимаю глаз. Разглядываю крошечного слонёнка, лежащего на ладони. В горле встаёт ком, дышать становится трудно.
— У вас есть дети? — спрашивает она, чуть наклонив голову. Длинные серебристые серьги касаются её шеи. — Могу сделать скидку, всё-таки последний рынок сезона.
Я раскрываю рот, но слова не идут. Приходится сделать глубокий вдох, протолкнуть воздух через ком в горле. Потом выдыхаю и наконец произношу:
— Есть, да. Но ей уже одиннадцать. Для таких игрушек поздновато.
Я выпускаю слонёнка из рук, мгновенно жалея о прикосновении мягкой, колючей шерсти.
— Одиннадцать? Вы не выглядите как мать одиннадцатилетней! — смеётся она и поглаживает свой живот, где у многих женщин остаётся немного мягкости после родов. — Я родила прошлым июнем, первую. Вы и сами знаете —