Я думаю об этом.
Думаю о её лице, искажённом во сне мукой. О вспышке узнавания — облегчения — когда она увидела меня, прежде чем всё сменилось растерянностью. Вижу в памяти грудь под тонкой майкой, линию шеи, высеченную пламенем, глаза, сверкающие смехом. Но больше всего — я думаю о слове, которое она не договорила. Единственное слово.
Тебе. Она хотела сказать — тебе. То есть ко мне. Она купила билет сюда посреди собственного личного обвала, потому что единственное, в чём она была уверена в тот момент — это в её потребности во мне.
После всех этих лет. После брака, двенадцати лет жизни — и ещё кучи всего, о чём я, вероятно, не имею понятия — я всё ещё для неё тот человек. Дом. Мягкое место, куда можно упасть.
Что это обо мне говорит, если одна только мысль об этом чертовски будоражит?
Я вскакиваю, проверяю, не разбудил ли Ниам, потом иду по коридору в кабинет. Компьютер недовольно гудит, будто его разбудили в воскресенье против воли. Пока он думает, я распахиваю дверцы шкафа и бегло обшариваю верхнюю полку, пока взгляд не находит нужное.
Незаметная коробка зарыта под слоями обувных коробок и папок. Я осторожно извлекаю её, не сдвигая опасные башни вокруг, несу к столу и ставлю себе на колени.
Это обычная, не подписанная коробка, которую стоило бы окрестить: «Почему, чёрт побери, ты всё ещё держишь меня?» — но она не подписана, и сил удивляться у меня уже нет. Я снимаю крышку с такой жадностью, что в горле уже жарко, и быстро перебираю содержимое взглядом в поисках одной вещи.
Я перерываю магниты, открытки, билеты — не давая себе задерживаться на них, иначе накроет полный эмоциональный откат. Нахожу то, что ищу, под засохшей веточкой наперстянки, и осторожно извлекаю флешку, чтобы не крошить ломкий стебель.
Сердце поднимается к горлу. Файлы загружаются мучительно медленно. Я тарабаню пальцами по столешнице. Постепенно миниатюры проступают: крошечные картинки прошлого, которое я хотел забыть. Хотел закопать так глубоко, чтобы никогда больше не оказаться вот здесь — сидя перед экраном с рваным дыханием, пока то, что я когда-то принял за «всю жизнь», вновь раскладывается передо мной; хроника одной-единственной летней главы, которая оказалась всем.
Эти фотографии — словно карта наших воспоминаний.
Вот Лео, держащая магнит в форме трилистника рядом с более юной, мягкой версией самой себя. На экране появляется размытый, почти призрачный снимок: она плывёт в каяке по гроту на краю моря. Щёлкаю дальше — и вижу, как Лео, запрокинувшись через слишком высокий замковый парапет, целует камень Бларни, пока какой-то старик, работающий там, держит её за бока. Я хмыкаю при этом воспоминании — как я ворчал каждый раз, когда она тащила меня на очередное туристическое мероприятие, и как, несмотря на ворчание, любил каждую секунду, наблюдая, как загораются её глаза при виде каждой древней руины, природного чуда или места съёмок P.S. I Love You.
Щёлкаю дальше — теперь она, балансируя, ступает по шестигранным камням Дороги великанов, — и вот, последний снимок. Тот, на который я смотрел слишком много ночей после того, как всё закончилось. Лео стоит на краю утёсов Мохера, и её длинные волосы бьются вокруг лица в буром вихре. Даже посреди этого движения в её поразительно синих глазах — неподвижность, взгляд прямо в камеру, прямо в меня. А потом — улыбка, стремительная, как метеоритный дождь, прекрасная и ослепительная, заставляющая всё вокруг замирать и смотреть только на неё.
Настоящая улыбка Лео. Та, что я так старался вызывать каждое лето. Та, которой не видел с того дня, как она ушла из моей жизни.
Я знаю эту женщину, как свои пять пальцев. И от этого больнее всего. Это как узнать, откуда на самом деле берутся рождественские подарки, или что твои родители — обычные люди, подверженные тем же ошибкам, что и ты. Узнав это однажды, уже невозможно «разузнать».
Перед глазами снова всплывает её лицо этой ночью — то, в котором смешались призраки прошлого. Я не хочу волноваться, но не могу иначе. Хочу поступить так, как сам сказал маме, — оставить всё погребённым. Но желание вытащить на свет эти изорванные кусочки её души и прижать к себе горит во мне так же сильно, как потребность дышать. И в то же время мне хочется отправить её на край света, лишь бы вырваться наконец из этой пытки.
С тяжёлым вздохом откидываюсь на спинку стула, проводя рукой по жирным кудрям. Мне нужен душ. Или крепкий напиток. Возможно, и то, и другое — одновременно.
Я не хотел верить, что после всех этих лет она всё ещё способна вот так влиять на меня. Думал, я стал сильнее, взрослее. Что наконец расставил приоритеты. Но теперь ясно: конца этому не будет, пока я не пойму, почему она тогда поступила так, как поступила. Подриг уверен, что она была просто глупой двадцатилетней девчонкой, не знавшей, что делает, но он ошибается. Я не был для неё пустым местом. Не был мимолётным летним романом, о котором забывают, едва уезжают домой.
Потому что ради мимолётного романа не покупают билет на самолёт, когда жизнь рушится.
Я закрываю программу, но бесполезно. Её образ навсегда отпечатался у меня на сетчатке. Допиваю остывший чай и, чувствуя, как ноги подо мной налились свинцом, заставляю себя встать. Коробка возвращается на своё место — в хаос шкафа, где она смотрится так же неуклюже и неуместно, как эта новая версия Лео в картине моего прошлого.
Коряво и совершенно не к месту.
Я всё равно запихиваю её туда, ворча себе под нос: — Просто выясни, зачем она вернулась, и тогда сможешь отпустить. Начать с чистого листа. Двигаться дальше.
Ага, конечно, — шепчет голос в голове.
Сволочь.
Глава пятнадцатая
Леона
Звуки голосов доносятся вверх по лестничной клетке и просачиваются под щель двери, давая понять, что другие постояльцы начинают просыпаться. Я отворачиваюсь от выцветших цветочных обоев и эхом доносящихся звуков разговоров, прижимая подушку к голове, чтобы заглушить всё это.
Прошла почти неделя после того отключения, и хотя я почти уверена, что наш обет избегать друг друга теперь можно считать недействительным, у меня появилась новая причина