Но тщательно выстроенная жизнь, которую я создала, начала рушиться. Мой безопасный, пусть и предсказуемый, брак закончился. Вернуться жить к родителям впервые со времён окончания школы было тяжело, но терпимо. Хватало бытовых забот, чтобы во время развода разум не успевал блуждать.
А потом, когда скучная, но стабильная работа — мой главный якорь — попала под сокращения, я вдруг оказалась без опоры. Потерянной. За два дня я успела и принять решение, и купить билет. Ещё через сутки уже стояла на взлётной полосе. А теперь, стоя на его пороге, я понимаю, что слишком поздно придумывать, как сказать: «Моя жизнь сломалась с того дня, как мы в последний раз разговаривали, я ужасно ошиблась, и… кстати, у тебя была дочь» — так, чтобы это прозвучало достойно.
Он отталкивается от дверного косяка, опуская руки на бёдра.
— Да брось, Лео, у меня не весь день свободен. Что бы ты ни хотела сказать — просто выложи уже.
Уши будто вспыхивают пламенем. — Я…
— Папа! Кто это?
Тоненький голосок принадлежит маленькой девочке — кудри цвета пшеницы, как у отца, в беспорядке спадают ей на плечи. Она подбегает, обвивает ручкой его ногу и заглядывает на меня снизу вверх.
— У тебя есть дочь.
Тот, кто не слушает внимательно, не уловил бы оттенок в моём голосе, но для меня эти слова звучат, как выстрелы. Я отступаю назад, и впервые жалею, что не согласилась на предложение таксиста подождать в конце улицы. Он улыбался тогда как-то странно, словно знал то, чего не знала я — про угрюмого мужчину, ожидавшего меня в этом домике, будто сошедшем со страниц сказки.
— Хочешь чаю? — девочка застенчиво улыбается, в её улыбке видна щербинка между передними зубами, и из-за неё появляется лёгкая шепелявость. — Я как раз налила своим мишкам. Они добрые, не бойся!
Я сглатываю ком в горле, заставляя все сорок три мышцы, отвечающие за улыбку, сделать свою работу, хотя внутри всё умирает. Надеюсь только, что это выглядит менее болезненно, чем чувствуется.
— Нет, милая, мне не следовало приходить. Но спасибо.
Как мне вообще не пришло в голову, что у него теперь своя жизнь — жизнь, где нет места для меня? У него семья. Дочь. Партнёрша. Возможно, ещё дети. Вместе они живут той самой мечтой, которую когда-то рисовали мы — под этой самой крышей, миллионы лет назад, когда могли сбежать в деревню на выходные, и я ещё не была матерью без ребёнка.
Каллум прочищает горло, похлопывает девочку по плечу, мягко направляя её обратно в дом. На его безымянном пальце нет кольца, но мне от этого не легче. Он ведь когда-то говорил, что в Ирландии пары могут быть вместе двадцать лет, прежде чем решатся на свадьбу. Их связывает не штамп, а преданность. Мне это всегда казалось трогательным — до этого самого момента, когда неосознанная ревность отравляет кровь.
— Ниам, — он произносит имя как «Нив», хотя я знаю, что пишется иначе. Ах, эти ирландские согласные. — Иди, дорогая. Лео уже уходит.
Я киваю, давлю рыдание, подступающее к горлу, и отворачиваюсь. Я ведь даже не успела подключить международный тариф, так что вызвать такси не смогу.
— Лео, подожди.
Я оборачиваюсь. Ниам послушно ушла, наверное, вернулась к своим мишкам. Я представляю её на кухне — моей любимой комнате в этом доме, где распахнутые настежь окна открывают вид на цветы и горы. Входит её мама — смутный, безликий образ — с тарелкой тёплого печенья, ставит её перед дочерью.
Фантазия, которую когда-то придумала я. Но так и не прожила.
Взгляд Каллума затуманен, будто говорит на языке, который я уже разучилась понимать. Глядя на него, среди всей этой красоты, я впервые за долгое время чувствую себя дома.
И при этом — безмерно потерянной.
Он проводит рукой по затылку, как раньше, когда дядя особенно придирался к нему из-за работы. Жест всплывает в памяти так естественно, что во мне вспыхивает желание сократить расстояние между нами, будто ничего не случилось.
Но случилось. Она случилась. И я уже никогда не стану той, что была прежде.
Он отводит взгляд через несколько долгих секунд, оставляя меня наедине с чувством, которому я не нахожу названия.
— Позволь хотя бы вызвать тебе такси.
Я киваю, запрокидываю голову, позволяя редкому лучу солнца коснуться щёк. Надеюсь, его тепло сможет растопить лёд вокруг сердца. Волосы, которые ещё вчера доставали до талии, теперь касаются плеч. Я вдыхаю так глубоко, что воздух жжёт грудь, и, наконец выдыхая, произношу: — Не беспокойся. Я дойду пешком.
— Ты уверена? — начинает он, но я уже отворачиваюсь. Заворачиваюсь в кардиган поплотнее и молюсь, чтобы ирландская погода хоть раз оказалась на моей стороне.
Глава вторая
Каллум
Если бы кто-то спросил меня двадцать минут назад, верю ли я в призраков, я бы ответил: Да ни за что. Но Леона Грейнджер, стоящая на моём пороге, была ничем иным, как привидением.
Даже когда я потёр глазницы тыльными сторонами ладоней так сильно, что перед глазами вспыхнули звёзды, она всё ещё стояла там, когда я вернул очки на место. Леона идёт к концу улицы, и каштановые волны её волос развеваются на ветру. Когда я знал её, густые пряди ниспадали до середины спины, мягкие и тяжёлые. Память о её шелковистой, смуглой коже под моими пальцами, когда я отводил волосы, чтобы расстегнуть застёжку лифчика, пробивает током ладони, заставляя их дрожать от желания вновь ощутить это прикосновение.
Я сжимаю кулаки так крепко, что боль убивает это чувство.
Она поворачивает на главную дорогу, ведущую в город, и вскоре исчезает за пушистыми колокольчиками фиолетовых наперстянок, которые, вопреки холодам, всё ещё цветут. Я изо всех сил заставляю себя не бежать за ней, не схватить за руку, не развернуть лицом к себе. Не потребовать объяснений. Каждая клетка моего тела жаждет понять, почему она так и не вернулась, почему теперь мы враги по разные стороны линии фронта, а не боремся вместе, с тем мраком, что поселился в её глазах.
Я качаю головой, раздражённый собой — за то, что она всё ещё может меня так зацепить. За десять лет я усвоил одно: не всегда есть объяснение. Некоторые люди просто эгоистичны и не способны выдержать настоящие