— Да ты бы всё равно никуда не делся, — фыркает Иден.
— Чёрт возьми, верно, — ухмыляется Чейз, доедая. — Но я не дам тебе слишком возгордиться.
Они оба смеются, а Шивон тем временем внимательно наблюдает за мной. Я встречаю её взгляд, и она улыбается. Самое близкое к одобрению, что я, видимо, получу от неё сегодня — особенно при гостях.
Я киваю, принимая это как немое благословение, и мысленно молюсь, чтобы не разочаровать их всех.
Глава двадцатая
Каллум
— Осторожнее, Ниам! — окликаю я, но она уже мчится по ступенькам к двери постоялого двора и вбегает внутрь.
— Быстрее, папа! — огрызается она, исчезая за порогом. Последнее, что я вижу, — как расплетается её косичка. Дверь мягко щёлкает.
— Ага, папа, будь быстрее, — поддевает Подриг. Он идёт по тротуару, засунув руки в карманы спортивных штанов, и выглядит так, будто его перемололо бетономешалкой. Под глазами — два фиолетовых мешка, волосы спутаны, местами сбились в колтуны.
— Во-первых, — говорю я, когда мы подходим к двери я кладу ладонь ему на плечо, — я просил звать меня так только наедине. Во-вторых, ты выглядишь отвратительно. Не верю, что позволил американке перепить себя.
— Тише ты, — огрызается он. — Мне и без того тяжело найти пару, а если ещё поползёт слух, что я слабо пью — вообще конец.
Он хватает меня за лицо и смачно чмокает в щёку. Две бабушки на противоположной стороне улицы тут же отводят взгляды.
— Вот, это тебе наказание. Теперь мы пара, папочка.
Я вытираю щёку с гримасой отвращения. — Ты отвратительный целователь.
— А ты отвратительный друг! — парирует он, скрестив руки. — Прошли почти сутки с тех пор, как ты высадил меня у дома и умчался с Леоной, и я до сих пор не знаю, что там произошло.
Теперь уже я оглядываюсь, нет ли поблизости любопытных ушей. Снимаю очки, протираю их подолом рубашки, обдумывая, сколько можно рассказать.
— Святой Патрик, неужели ты поцеловал её? — Подриг таращит глаза.
— Мы что, дети? Нет, не целовал, — отвечаю, возвращая очки на место, чтобы как следует на него зыркнуть.
— Ну что-то же случилось, — замечает он, указывая на меня. — Ты всегда трогаешь очки, когда нервничаешь.
— Неправда, — бурчу я и, осознав, что снова их поправляю, тяжело вздыхаю. После паузы всё-таки признаюсь: — Мы почти поцеловались. Но я остановился.
— Да ладно, парень! — его лицо озаряется широченной ухмылкой. — Подожди… почти? Это же даже не первая база, Кэл!
— Терпеть не могу, когда ты меня так называешь.
— А я тебя не боюсь, смирись. — Он прислоняется к каменной стене гостиницы, скрестив руки. — Рассказывай про это «почти». Судя по твоему виду, момент был неплохой.
— Я отвёз её к себе. После того как высадил тебя. Хотел… всё прояснить. — Он поднимает бровь. — Ладно, извиниться за то, что вёл себя как придурок, — уточнил я. — Мы разговорились. Про Кэтрин, про карьеру Лео… потом — про прошлое. Наше прошлое.
Я качаю головой, не находя слов, чтобы описать, что было потом.
Пальцы всё ещё помнят её волосы — мягкие, шелковистые, струящиеся сквозь ладони. Стоит сосредоточиться — и я чувствую запах апельсинов и лимонов. Тот же шампунь, что тогда. И вдруг мне хочется верить, что она оставила его потому, что я когда-то сказал, как этот аромат её украшает. Глупая, эгоистичная мысль.
Но сильнее всего — память о её коже под моими губами, о сбивчивом дыхании, о том, как она тянулась ко мне, прижимаясь так, будто хотела раствориться в этом мгновении…
Стоп. Если продолжу, у меня встанет прямо за воскресным обедом.
Когда возвращаюсь мыслями в реальность, Подриг смотрит на меня странно.
— Что? — спрашиваю я, чувствуя, как голос предательски хрипнет.
Он качает головой, улыбаясь чуть мягче.
— Просто рад за тебя, дружище. Ты слишком долго зализывал раны после Кэтрин. Пора уже позволить себе быть счастливым.
Я прикрываю глаза, провожу рукой по волосам и массирую виски.
— Что? — раздражённо спрашивает он. — Не говори, что ты уже всё испортил?
— Нет, просто… — Вздыхаю. Как объяснить? Эти тревоги не дают покоя, я пересчитывал их, как овец, чтобы хоть немного уснуть после того, как уложил Ниам.
Он молчит, и я наконец решаюсь хотя бы начать:
— Просто теперь у меня есть дочь. Я должен думать, как всё это повлияет на неё. Если Лео снова уйдёт… как Ниам это переживёт? Мне самому было тяжело, когда они обе ушли. А если Ниам потеряет… ещё одну мать?
Как только слова слетают с языка, я понимаю, что перегнул. Кто вообще сказал, что Лео — её мать? Я забежал на десять шагов вперёд, даже не дождавшись старта.
Подриг хмыкает, будто тоже понял это, но прикрывает смех покашливанием.
Я бросаю на него взгляд — злой, но скорее от бессилия.
— Я просто хочу сказать, — развожу руки, — если я решу всё-таки… попробовать, то сделаю это правильно. Медленно. Осторожно. Чтобы никто не пострадал.
Потому что я не лгал Лео. Я не переживу, если полюблю её — и снова потеряю.
Подриг выпрямляется, перестаёт опираться на стену. Его взгляд становится серьёзным. Он смотрит снизу вверх, но в этот момент я чувствую себя меньше его ростом, слабее.
— Знаю, как трудно снова открыться, — говорит он, морщась, будто это касается и его тоже. — Но, если тебе важно моё мнение, ты поступаешь правильно. Леона… она правда к тебе неравнодушна.
Он смотрит пристально, будто силой взгляда хочет заставить меня поверить.
Я пытаюсь позволить словам согреть меня — как горячий завтрак после промозглого утра на охоте. Дед тогда всегда устраивал целый пир — и тепло от плиты медленно прогоняло холод из костей.
Я качаю головой и пытаюсь изобразить улыбку — выходит что-то кривое, не доходящее до глаз.
— Великолепно. А теперь я, пожалуй, зайду внутрь, пока твоя дочь не съела весь пудинг. — Подриг хлопает меня по плечу и отпускает. Он ухватился за латунную ручку и вошёл, придерживая дверь ногой. Я глубоко вдохнул и шагнул следом, позволяя дереву мягко захлопнуться за спиной.
Я остаюсь стоять, прислонившись спиной к двери, наблюдая, как Подриг, не оглядываясь, идёт прямо на кухню… Камень, осевший внизу живота, так и не растворился — казалось, он занял там столько места, что я не смогу проглотить и кусочка.
Я не могу объяснить Подригу, откуда во мне столько сомнений — потому что сам их до конца не понимаю. Чувства между мной и Лео