Но Лео преследует что-то большее, чем наша незавершённая история. Что-то глубже несбывшейся мечты. В ней есть печаль такая бездонная, такая тёмная, что затягивает, как чёрная дыра. Та Лео, которую я знал, была яркой, непокорной. Та, которую я держал прошлой ночью — укрощённой, потушенной. Сломленной. Она тонет, и меня убивает, что я не могу понять, что держит её под водой.
Каждый раз, когда она делится со мной частью себя, это похоже на полуправду. Она забывает, что когда тебя кто-то знает так же хорошо, как ты сам, он чувствует ложь — даже ту, в которую ты искренне веришь.
Я до боли хочу, чтобы она открылась мне полностью. Чтобы позволила увидеть все тёмные, спрятанные уголки её души — чтобы я мог любить и их тоже. Хочу, чтобы она поняла: что бы там ни было, я не причиню ей боли.
Наверное, ещё слишком рано ожидать такого. Но я всё равно надеюсь.
И всё же, глубоко внутри, меня грызёт тревога. Та её часть, которую я ненавижу — мрачный, осторожный голос, подозревающий худшее в людях. Я не хочу его слушать, но его шёпот всё равно просачивается в сознание.
А что, если всё действительно так плохо?
Я трясу головой. Не может быть. Я любил её сквозь время, океан и, казалось бы, непреодолимую гору обид. Эта любовь пережила все мои попытки уничтожить её. Как бы я ни сопротивлялся, стоило мне обнять её — и отрицать стало невозможно. Теперь, когда шлюзы открылись, ничто не может остановить поток.
Из кухни выбегает Ниам, мельком кидает в мою сторону взгляд и мчится по лестнице. — Леона! Ужин готов! — кричит она, звеня от восторга.
Ничто, убеждаю я себя, ничто — кроме моей дочери.
— Боишься, что дверь рухнет, если не будешь её подпирать?
Голос мамы заставляет меня вздрогнуть. Я и не заметил, как глубоко ушёл в мысли. Тряхнув головой и плечами, я делаю шаг от двери. Мама вытирает руки о потёртый клетчатый фартук, повязанный на талии. Её глаза сужаются — я знаю, что она считывает каждое движение, каждый взгляд, собирая их в единую картинку.
Она слишком хорошо в этом разбирается — годы наблюдения за людьми сделали своё дело. От этого у меня по коже пробегает дрожь.
Я стараюсь идти к ней спокойно, лицо — безмятежное. Она наклоняет голову, и на губах появляется лукавая улыбка.
— Вы вчера поздновато вернулись, не находишь?
Я облокачиваюсь плечом о стену, краем глаза поглядывая на лестницу — проверяю, не идут ли Лео и Ниам. Мамина улыбка становится шире, когда она прослеживает мой взгляд.
Попался.
Я давно усвоил: лгать маме бесполезно. Она чует неправду, как собака — кости. В юности я выживал с помощью полуправды — достаточно честной, чтобы сработала, и достаточно неполной, чтобы сохранить тайну при себе.
— Нам нужно было поговорить, — отвечаю ровно, без эмоций.
Она тихо гудит в ответ, кивая — будто принимает моё объяснение. Иногда я думаю, что в прошлой жизни она была полицейским — умеет допрашивать молчанием, выдерживая паузу до тех пор, пока тебе самому не захочется заговорить.
Но не сегодня. Я смотрю на неё с той же решимостью, напоминая себе, что я взрослый человек и не обязан отчитываться перед матерью, почему вернулся поздно.
Над головой раздаются шаги, хлопает дверь.
— Это, наверное, Ниам с Леоной, — говорит она, нарочито растягивая имя Лео.
— Похоже, да.
Она поднимает светлую бровь, как раз в тот момент, когда Ниам появляется на площадке и с грохотом сбегает вниз по ступеням. За ней — Лео. И выглядит она… светлее, чем когда появилась на моём пороге. Волосы свободно ложатся на плечи. Она поднимает взгляд на меня, и хотя в глазах всё ещё таится та же тень, в них мелькает и проблеск света — настойчивый, живой.
Воздух застревает в горле, сердце сбивается с ритма. Лео замирает на верхней ступеньке, сжимая перила, прикусывая нижнюю губу.
Мама кашляет, и мы вынуждены отвести глаза. Ниам уже проскользнула мимо неё на кухню, не замечая электричества, наполнившего воздух.
— Я рада за вас, — говорит мама, отчего Лео краснеет, а я начинаю лихорадочно искать, что бы ответить. Но мама поднимает ладонь, пресекая попытку. — Подробности мне не нужны. Просто хотела, чтобы ты знал — ты никогда не был хитрым. — Она смотрит прямо на меня. — И не будешь.
Развернувшись, она уходит, оставляя нас одних.
Лео спускается снова — теперь медленнее, без ребёнка, которого нужно догонять, — и не отводит от меня взгляда. Когда она подходит ближе, я первым чувствую запах цитруса, затем — лёгкий выдох мяты, щекочущий кожу на лице. По телу пробегает рой мурашек. Всего лишь вздох — а организм реагирует так, будто меня ударило током.
Каждую. Чёртову. Клетку.
— Как спалось? — спрашивает она, взгляд скользит по лицу, груди… ниже. Я молюсь, чтобы она не заметила того, что и так очевидно.
— Не знаю, — отвечаю. — Кажется, чего-то не хватало.
Она заливается краской, розовый румянец поднимается до самых ушей — так же, как раньше, когда я давал понять, как сильно её хочу. Это неизменная часть Лео, и я впитываю её, наслаждаясь ею посреди всего нового. Как и крошечное серебряное кольцо в ухе — новое, блестящее, и я невольно тянусь к нему пальцами.
Она выпрямляется, встречая мой взгляд — с вызовом, с огнём, с румянцем, делающим её глаза ярче, чем когда-либо. И я понимаю, что, возможно, всё ещё стою на краю — и одного её шага достаточно, чтобы я сорвался.
— Спроси, как я спала.
В её тоне, в этом скромном огне, что горит в глазах, есть что-то, что мгновенно заставляет меня насторожиться. Моя рука опускается вдоль тела, сжата в кулак.
— Как ты спала? — прохрипел я.
Полуулыбка. Нежная рука сначала обвивает мой бицепс, затем скользит к плечу, на которое она опирается, поднимаясь на цыпочки. и. Она наклоняется ко мне, поднося губы к самому уху — точно так же, как я делал прошлой ночью.
— Спокойно, — шепчет она, и в этих словах слышится одновременно и жар её взгляда, и лёгкая нота облегчения. — Мне снился ты.
Прежде чем я успеваю ответить, перевести дыхание