— Я позвоню, — одергиваю рукав.
— Классно.
Киваю и подхватываю сумку.
— Увидимся… Вика.
— Я очень надеюсь.
Не знаю, почему она такая настойчивая, но я этим воспользуюсь.
Прощаемся. В подъезд захожу.
И, кажется, что только вчера отсюда вышел.
На первом пахнет подвалом и кошками. Обшарпанные стены, неумелые граффити, обожженный след ботинка на потолке — на третьем. На пятом пожарная лестница. Наша дверь налево.
Поднимаюсь и, пока роюсь в сумке в поисках ключей, в соседней двери проворачивается замок.
Отступаю к перилам.
На площадку пацаненок лет трех выскакивает, а следом — соседка.
Узнаю сразу.
Женька заметно повзрослела и похорошела, но в остальном все такая же.
Родинка на щеке. Одета скромно в джинсы и рубашку. Ни грамма косметики. Волосы заплетены в косу.
Вспоминаю, что когда мы виделись в последний раз, они были растрепаны, и лицо у нее было красное и заплаканное.
Сощурив глаза, ощущаю, как все внутренности затягиваются в тугой узел. Удушливый жар до горла добирается. Сглатываю.
Конечно же я думал о нашей встрече.
— Привет, Женя, — решаюсь поздороваться.
— При… вет, — едва слышно проговаривает.
С ее лица вся краска сходит. В глазах паника и оторопь, словно она привидение увидела.
Я же снова сглатываю, резко выдыхаю и гашу все эмоции. Будто пальцами горящую спичку тушу.
Общение с призраками прошлого для меня — вполне привычное дело. Гребаные воспоминания, стыд, тоска, чувство вины и снова стыд — нечеловеческий, — всегда рядом, куда бы я не отправился.
Андриановой тоже есть, что вспомнить. Чем она, полагаю, сейчас и занимается, продолжая торчать в пороге с глазами по пять копеек. Зато мелкий пацан не тормоз.
— Эй, малой, погоди, — останавливаю его возле лестницы, выступив вперед. Тот явно намеревается самостоятельно по ступеням спуститься. — Реактивный какой, — придерживаю упирающегося ребенка за плечи и опускаюсь на корточки. — Как звать тебя?
Нахмурив белесые брови и упрямо глядя в сторону, шустрый шпингалет сохраняет молчание. Все его маленькое крепкое тельце гудит от напряжения под моими пальцами. Только отпусти, и рванет вниз.
— Миша, ну-ка иди сюда! Нельзя одному! Сколько тебе говорить! Упадешь! — Женя отмирает, бросается к ребенку, за руку хватает и оттаскивает к своей двери. — Стой. Подожди!
С третьей попытки попав ключом в замочную щель, соседка закрывает дверь, молча обходит меня и, держа пацана за руку, на полусогнутых спускается вдоль стенки.
Наблюдая за ней сверху, опираюсь локтями на перила рядом с пожарной лестницей. Женя вскидывает голову, ступив на пролет, и снова замирает.
Рассматриваю ее, пацана и снова — Андрианову. Отмечаю очевидное сходство.
— Твой? — на мальчугана киваю.
Ощетинившись, Женя смотрит на меня, как на источник явной угрозы. И вдруг смущается, вспыхивает. Лицо розовыми пятнами идет.
— Да, мой, — неохотно, но подтверждает мою догадку.
— Поздравляю с сыном… — роняю зачем-то.
Женя никак не комментирует последнее. Убирает в сумку ключи, шагает дальше, вжав голову в плечи с таким видом, словно боится, что я на нее сверху спикирую.
А пацан у Андриановой реально бесстрашный.
Мать тянет его за руку, и он не глядя шагает вниз. А сам лицо ко мне поднимает.
Подмигиваю, мол, давай шуруй. Пацан же, задрав руку, показывает мне уверенный “фак” своим коротким толстым пальцем.
И я улыбаюсь. Черт возьми. Я впервые улыбаюсь за последние четыре года.
2
Евгения
Сегодня у меня выходной.
В садик за Мишкой пораньше иду. Если не работаю, одним из первых сына забираю сразу после полдника, а то и совсем не вожу, чтобы компенсировать нам с ним те дни, когда у меня смена до одиннадцати за кассой в продуктовом магазине.
— Как дела? Как себя вел? Слушался? — сидя на корточках, стягиваю с сына заляпанную чем-то футболку. — Не дрался?
Мишка сначала кивает, затем отрицательно машет головой.
Слушался. Не дрался.
Надеваю чистую футболку. Снимаем сандалии.
— Сам одевался? — замечаю, что у него один носок наизнанку. — Мишка кивает. — Молодец.
Поправив одежду, беру сандалии, чтобы в ящик убрать и взять уличную обувь.
— А это еще что?
На верхней полке в файле обнаруживаю какую-то бумагу.
Направление на психолого-медико-педагогическую комиссию…
Удивляюсь. Странно как-то. Мы вот только в три года медкомиссию проходили.
Зачем это? Что еще придумали?
— А вам тоже такое дали? — обращаюсь к женщине, которая дочку одевает.
Имен ни девочки, ни матери я пока не знаю. Нас из яслей в мае перевели. Потом Мишка заболел сильно, в больнице лежали с воспалением. А сейчас лето — кто ходит, кто уже не ходит. На лицо я, конечно, многих запомнила. Здрасьте-здрасьте. Но не больше.
— Что дали? — женщина приближается и, прищурившись, пробегает взглядом по бланку направления. — Нет, — скептически поджимает губы. — Нам такое не надо. А вы чья мама? — зачем-то спрашивает, покосившись на Мишку.
— Миши Андрианова.
— М-мм, — тянет с какой-то непонятной интонацией. — Понятно.
Порываюсь спросить, что ей понятно, но из группы выходит наш воспитатель — стажист, грузная и громкоголосая Любовь Федоровна.
Я сразу к ней бросаюсь.
— Любовь Федоровна, здравствуйте! А у нас тут в шкафчике… — показываю ей направление.
— Здравствуйте… — смотрит на бумажку, переполошившую меня, и кивает: — Да, это психолог принесла. Вам пройти всех специалистов надо.
— Но мы же в марте проходили…
— Нет, это другое, — перебивает. — Тут вас психиатр посмотрит, логопед, дефектолог.
— Дефектолог? — переспрашиваю, и у меня сердце к горлу подскакивает. — Зачем?
— Ну как зачем, мама? — Любовь Федоровна с укором глядит на меня. — Ребенок у вас гиперактивный очень, задержка речи… Агрессию к другим детям проявляет.
Да, это правда.
Что в яслях, что в младшей группе с сыном у педагогов хватает хлопот.
И то, что Миша в свои три года совсем не разговаривает — причина все чаще охватывающей меня тревоги, если не паники.
— Он все понимает. Я с ним каждый день беседую… — виновато вывожу.
— Тут беседами не поможешь, — вздыхает воспитатель. — Вот пройдете комиссию, может, вас к осени в спецгруппу определят. У нас же в учреждении. Там программа своя, сопровождение, детей в группе меньше. Да у нас все родители просятся в логопедическую группу. Там такая подготовка к школе хорошая…
Слушаю Любовь Федоровну и едва не плачу.
Спецгруппа… Дефектолог… Своя программа…
Замечаю, как на меня мать девочки поглядывает — с жалостью.
Ага. Прямо просятся и рвутся все. Заметно. И какая подготовка к школе? Что она несет? Мишке всего три и три.
— И это обследование… оно обязательно? — пытаюсь понять, насколько все серьезно.
— Ну… скажу откровенно, заставить вас никто не может. Но вы о ребенке подумайте, как ему будет лучше.