– Киститин Палыч, ты уж не сердись на меня, бабу глупую. Только со мной седня опять преступная случайность произошла. Я, это самое, сёдня потерпевшая от криминального типа.
Мирошников схватился за голову:
– Ты давай без загадок рассказывай. Что произошло?
Жалостливо заглядывая в глаза хозяину и то потерянно крутя в руках полотенце, то разглаживая фартук на животе, Клавдия принялась рассказывать:
– Так я же не хотела, он сам привязался. Я не виноватая.
– Кто привязался? Толком рассказывай, устал я сегодня.
Экономка обидчиво поджала губы:
– Вот ты завсегда, хозяин, усталый. Цельными днями с преступным этим… илиментом сражаешься, не жалея живота своего, да разговоры с им разговариваешь. А на преданную економку у тебя никогда сил нету.
Мирошником машинально перевел в голове речь своей прислуги и подсказал:
– С преступным элементом, ты хочешь сказать.
– Ну да, с им, значит.
– Так что ты хочешь сказать про какую-то преступную случайность? Рассказывай, я тебя обязательно спасу.
Клавдия, подготовленное выступление которой уже несколько раз бесцеремонно прервали, ответила дрожащим голосом:
– Ты вот все смеешься, хозяин, а меня седня преступный… илимент чуть не прибил!
А потом заговорила быстро-быстро, опасаясь, что ее снова остановят:
– Ходила я нонче на базар. Народу там видимо-невидимо было! Купила яичков, молока, сальце у Севастьяна сторговала, погутарила с Трофимовной, у ей этот.. ривматизьм болючий. Потом глядела, как трактирщик Герасим девку свою малолетнюю за волосья тягал. И хотела уже иттить за уткой к Саввишне.
Рассказ становился все плавнее, Клавдия явно испытывала наслаждение от того, что хозяин ее слушает, а тот сидел обреченно, понимая, что спектакль придется досматривать до конца. И тут Клавдия сделала театральную паузу и перешла к самому трагичному моменту:
– И тут чую, кто-то меня вроде дерг за шубейку. Глядь, а там стоит такой страшенный, глаза – во, усищи – во! Стоит и прямо своими зенками на меня луп-луп, а потом корзинку – дерг! А я такая думаю, что не отдам продухты, которые хозяину дорогому несу, они нонче таких деньжищ стоят, и тоже – дерг! А он опять – дерг! И я тут как закричу: «Спасайте, люди добрые! Караул! Убивают!», а сама крепко гаманок держу, чтобы денежки хозяйские не уташшили.
Тут Мирошников снова не выдержал, понимая, что Клавдия перед ним стоит нисколько не убитая, а очень даже живая, так что, максимум, что могло случиться, это потеря корзинки с продуктами.
– Клава, так что ты кричала, что убивают? Он же только корзинку дергал, да и люди вокруг были.
Глаза экономки налились слезами.
– Все так обнакновенно кричат, и я кричала. Откель я знала, что он только грамотки хочет в корзинку бросить. Не понимаю я в них ничего. На стол твой положила, у тебя такие же видела, ты над ними ночами сидишь – убиваешься, без сна и отдыха. Опять задачу тебе принесла економка окаянная, пока ишшо не убитая.
Константин глубоко вздохнул, буркнул: «Спасибо, посмотрю», и пошел к себе. Дойдя до стола, он увидел аккуратно сложенную стопку листов, исписанных знакомым убористым почерком, и вязаный клочок, изображающий гроздь рябины.
На громкий крик хозяина Клавдия примчалась тотчас же.
– Клава, что это за человек на базаре был? Он с тобой разговаривал? Ты хорошо его рассмотрела? Куда он потом пошел?
Растерянная экономка, которая поняла, что хозяин встревожен, неуверенно начала говорить:
– Так я ж тебе так и обсказала: глазищи – во, усищи…
– Клава, мне нужны точные приметы. Как был одет? Какой рост? Возраст? Что ты еще можешь вспомнить?
Мирошников долго мучился с Клавдией, которая в конце уже совсем перестала понимать вопросы хозяина. Единственное, что она вспомнила, это солдатскую шинель на незнакомце. Наконец Константин махнул рукой и отправил расстроенную прислугу спать.
– Все, Клава, иди. Очень хорошо, что ты мне принесла эти бумаги, но все же постарайся еще что-нибудь вспомнить про человека в шинели. Иди пока, не мешай. Я буду читать.
***
Опус второй.
Коммерческий тракт – важная деловая артерия и большая удача для селений, через которые проходит. Александровская слобода не была исключением. Выгодное местоположение давало возможности и сулило перспективы. Всегда очень важно вовремя узнать полезную информацию. Издавна самым надежным местом, где можно было почерпнуть полезные новости, оказывался трактир. А его владелец, если он был умным и дальновидным, становился держателем известий и слухов, а значит, полезным человеком, который и нужную мысль вовремя подкинет, и совет даст, и нужную весточку передаст.
Именно таким был трактирщик Аким, которого за великий ум и прозорливость именовали всегда по батюшке – Аким Филиппыч. Отдыхал ли когда Аким Филиппыч, нет ли – никто не ведал. Он всегда был на своем месте, невероятно быстро перемещаясь по территории заведения, двора, сараев и конюшен. Казалось, что он был одновременно во всех местах, раздавая задания, осматривая заболевшего коня, принимая возы с продуктами, распоряжаясь на кухне.
Тем не менее, его также постоянно видели за небольшой конторкой в большой едальной зале. Он шуршал страницами огромного гроссбуха, зорко осматривал всех входящих, наблюдал за порядком, негромкими командами подстегивал девок, подающих на столы, и всегда был готов подсесть к уважаемому гостю, чтобы потолковать о ценах на пшеницу, о качестве кожи или капризах погоды. А чуть понизив голос, мог обсудить кандидатуру невесты для сына уважаемого посетителя, детали большого заказа на пиво или возможности получить деньги в рост. Все мог Аким Филиппыч.
Но в тот день было как-то неспокойно. То тут, то там вспыхивали жаркие споры, трактирный вышибала Пахомка Береза уже несколько раз усмирял стихийно возникшие драчки, и вон опять в дальнем углу собрались мужички-возчики и что-то жарко обсуждали вместо того, чтобы смирно, обжигаясь и торопясь, хлебать щи с мясом. И сын Акимов рядом отирался, жадно слушал, что говорят взрослые. Непорядок.
Аким закрыл толстенный фолиант, куда записывал свои расходы и доходы, убрал его в ящик конторки и неспешно направился в угол, где сгрудилось уже человек десять. Никто не ел и не пил, а это неправильно, это убыток трактиру.
Беседа была такая горячая, что даже появление хозяина, всеми уважаемого Акима Филиппыча, не заставило говорунов замолчать, только сын Акимов шмыгнул из зала, увидев подходящего отца. Верховодил здесь Викулка Шнырок, однорукий солдат из деревни Письмянка. Аким застал самые горячие речи.
– Был я давеча у кума в Акташе. Неспокойно там, братцы. Ох, неспокойно. При мне приезжали люди государевы, да читали манифест от государыни Екатерины, будто бы не царь Петр Федорович в Оренбурге обитает,