— Нервничаю, — Арсений медленно кивает, не открывая глаз.
Потом всё же поворачивает ко мне лицо. Теперь мы оба смотрим друг на друга. Его глаза тёмные, усталые. В уголках губ — новые, чужие морщинки.
— У тебя всё получится, — обещаю я и слабо улыбаюсь, пытаясь сыграть для него равнодушие и даже лёгкую беззаботность.
Страшно, что он увидит в моих глазах ту самую любовь, которая за всё это время так и не покинула мою душу, так и не погасла.
Мне всё ещё больно. Но да, это уже не острая, режущая боль, а хроническая. Моя душа хронически больна Арсением. Это диагноз на всю оставшуюся жизнь.
Арсений в ответ лишь усмехается, коротко и беззвучно. И в этой усмешке я всё же чувствую его грусть. Похоже, он и сам не особо хочет уезжать так надолго. Похоже, он будет скучать. По родным местам. По привычной жизни. По чему-то, что теперь навсегда останется в прошлом.
— Может быть, настолько получится, что ты решишь остаться там и на несколько лет, — хмыкаю я, в желании вложить в его голову мысль, что ему не стоит возвращаться.
В Россию. Ко мне.
Но затем я пугаюсь собственной мысли — ведь вместе с ним на несколько лет в Англии могут остаться и дети. Я зажмуриваюсь, выдыхаю и вновь смотрю на Арсения.
— Хочешь избавиться от меня? — Арсений смеётся, и в его смехе слышится какая-то горькая нотка. — Ну, ты уж как-нибудь понежнее посылай меня в далёкий путь.
— Жаль, что в этот далёкий путь за тобой могут надолго последовать и наши дети, — честно признаюсь я и пожимаю плечами, делая вид, что мне всё равно. — Так что ладно, давай на полгода, как обещал.
— Я буду скучать, — неожиданно, тихо и чётко, признается Арсений.
И его ладонь — тёплая, сухая, тяжёлая — накрывает мою руку, лежащую на подлокотнике.
Его прикосновение заставляет моё сердце вздрогнуть и закровоточить с новой силой.
Я с усилием воли сглатываю и вспоминаю совет Ольги Викторовны, который та давала мне на одной из последних сессий уже после развода: «Признай свою боль перед тем, с кем тебе тяжело дышать. Скажи ему о ней. И тогда станет легче. Должно стать легче.».
Я делаю глубокий вдох. Воздух аэропорта кажется густым и сладковатым от чужих духов. Выдыхаю. И тихо отвечаю Арсению с той честностью, на которую способны люди лишь перед неминуемой разлукой.
— Увы, Арсений, — я не отвожу взгляда, пусть видит всё — и боль, и тоску, и эту дурацкую, неизбывную любовь. — Я тоже буду скучать.
Он смотрит на меня, и его пальцы слегка сжимают мои. Нежно. Почти по-родственному. От этого ещё больнее.
— Ну, я… я-то понятно, почему буду скучать, — я с грустью усмехаюсь. — А ты? Ты почему будешь скучать по мне?
Он молчит несколько секунд. Его взгляд блуждает по моему лицу, будто ищет что-то знакомое, утерянное.
— По привычке, наверное, — наконец говорит он, и его голос звучит приглушённо. — Четырнадцать лет — это ведь не шутки. Ты стала частью моей жизни, Поля. Даже после развода.
Слово «частью» режет слух. Не «любовью», не «смыслом». Частью. Как аппендикс. Удалили — и вроде жить можно, но что-то иногда напоминает.
— По привычке, — повторяю я, и губы сами растягиваются в горькой улыбке. — Я тебя поняла.
Я осторожно вынимаю свою руку из-под его ладони. Прикосновение становится невыносимым. Оно обжигает надеждой, которой нет и не может быть.
— Пора, — говорю я, глядя куда-то поверх его головы, на табло с мерцающим временем вылета. — Ваш рейс, кажется, начинают объявлять.
Он смотрит на свою опустевшую ладонь, потом поднимает на меня глаза.
— Да, пора, — соглашается он и поднимается. — Береги себя, Поля. И мои юристы в твоем полном распоряжении. Будут трудности с бизнесом, они тебе помогут.
— И ты береги себя, — шепчу я в ответ, уже не глядя на него. — Ради Насти.
14
— Мама, смотри! — голос Арины, немного искажённый связью, но такой родной. Камера дергается, плывет, выхватывая сначала потолок, а потом — огромное, светлое пространство. — Вот моя комната!
Она смеётся, и этот звук наполняет мою тихую спальню призраком её присутствия.
— Да, — продолжает она, и камера медленно проезжает по стенам цвета слоновой кости, по тяжёлым, плотным шторам изумрудного бархата. — Тут у меня комната как у взрослой!
Изображение на секунду смазывается, а потом я вижу её снова — она переключила камеру на селфи и улыбается в объектив во весь рот, её глаза — счастливые.
— А ещё у меня в моей комнате отдельный балкон!
Камера снова дергается, мир за окном телефона кренится. Слышен скрип двери, шум улицы, врывающийся в комнату.
Вот он, балкон — небольшой, кованый, уставленный ящиками с ещё не распустившимися цветами. Арина показывает мне улочку внизу — аккуратную, словно игрушечную, с рядами одинаковых домиков под коричневой черепичной крышей. На улице пасмурно, по стеклу балконной двери стекают редкие, ленивые капли дождя.
— Классно, да? — шепчет она за кадром, и тут же чихает.
Я не могу сдержать улыбки, но она застревает на губах, недоделанная и горькая. На экране снова её восторженная моська.
— Потом я тебе покажу комнату Пашки, когда он проснётся, а сейчас он дрыхнет, как сурок без задних лап! — она закатывает глаза с комичным отчаянием.
И вот она приходит. Страшная, чёрная, нехорошая мысль. Теперь я буду видеть моих детей только так. Через это холодное, мерцающее стекло.
Их улыбки, их обиды, их жизнь — плоскую, лишённую запахов и тактильных ощущений. Я не смогу прижать их к себе, вдохнуть запах детских волос, почувствовать их тёплые, доверчивые ладони в своей.
Ярость, горячая и беспощадная, вскипает во мне. Нет. Нет, чёрт возьми! Я яростно гоню от себя эту мысль, заталкиваю её в самый тёмный угол сознания.
— Очень красиво, солнышко, — говорю я, и голос мой звучит на удивление ровно, почти естественно.
Полгода… шесть месяцев пройдут очень быстро. И я скоро снова буду обнимать свою девочку наяву.
— Ариша, милая? — раздаётся в динамике далекий, но до боли знакомый баритон.
Я вся вздрагиваю, будто меня ударили током.
— Я тут с мамой разговариваю! — кричит Арина, поворачивая голову к двери.
Камера ловит движение в проёме. Там замирает он. Арсений.
Он в простой серой футболке, волосы слегка взъерошены, будто он только что провел рукой. Он стоит на пороге, словно не решаясь нарушить границы её нового пространства, и хмурится. Его взгляд устремлен куда-то вглубь комнаты, мимо экрана.
— Пап, чего ты хотел? — спрашивает Арина, перекрывая микрофон ладошкой. — Тоже хочешь с мамой поговорить?
Он медленно, почти задумчиво, качает головой.
— Там Настя приготовила обед, — тихо говорит он, и его голос кажется таким близким, будто он стоит за моей спиной. — Зовёт тебя покушать.
— А что она приготовила? — оживляется Арина.
— Фрикадельки со спагетти, — отвечает Арсений.
У меня сжимается сердце. Так вот оно как. Она не просто играет в добрую подружку.
Она намеренно, расчетливо начала завоёвывать их. И начала она с самого верного, с самого вреного — с еды. С домашней стряпни.
С того самого тёплого, уютного ощущения, которое рождается не в парках развлечений, а на кухне, за общим столом, за разговорами и смехом. Запах жареного фарша, томатного соуса, свежесваренной пасты… Это запах дома. И она его создаёт. Для моих детей.
— Ух ты, фрикадельки! — восторженно тянет Арина и торопливо шагает к отцу. Изображение на экране бешено вращается, пол, потолок, дверной косяк… И вот он — её рука суёт телефон в руки Арсения. — Ладно, мам, я пошла кушать, а ты поговори с папой!
На экране появляется его лицо. Крупно. Так близко, что я вижу лёгкую щетину на его щеках, тень усталости в уголках глаз. Он смотрит на меня, и на его губах появляется слабая, растерянная улыбка.
— Привет, — говорит он, и его голос звучит уже без искажений, чистый и глубокий. — Ты сама-то пообедала?