Она зло выдыхает в моё лицо.
— Я надеюсь, что в итоге ты в конце концов останешься одна! Что они действительно тебя бросили, и что они со временем забудут тебя! И тогда не смей приходить ко мне и плакать, что я была права!
Скрипит зубами от бессилия:
— Ты просто терпила… И чему ты учишь детей, а? Что родную мать можно вот так бросить?
Я не отвожу взгляда.
— Через две недели я улетаю, — говорю я, — в гости к Аришке и Павлику.
— Что? — ахает мама, и её пальцы резко разжимаются, будто их ударило током. Она отступает на шаг и бледнеет. — В Англию?
— Да, — я смахиваю с плеч невидимую пыль, ощущая на коже следы её хватки, и перевожу строгий и решительный взгляд на неё. — Слетаю через пару недель. И совмещу приятное с полезным. Там ожидается выставка косметических брендов, где я смогу набраться опыта и интересных знакомств, и поставщиков сырья.
Мама молчит, но я вижу, как по её телу пробегает дрожь — злости, возмущения и, о да, самой настоящей зависти. Затем она вновь делает резкий шаг ко мне и рявкает, тыча пальцем в мою грудь:
— Я полечу с тобой!
— Эту поездку, отель, участие в выставке, самолёт туда-обратно в первом классе… — медленно, наслаждаясь моментом, перечисляю я, — мне оплачивает мой бывший муж.
— Пусть оплатит и мне! — в ярости шепчет мама, её глаза становятся совсем безумными.
Я наклоняюсь к ней, заглядываю в её обескураженные и злые глаза.
— Он не станет тебе ничего оплачивать. А знаешь почему? Потому что ты его детей называешь предателями и доводишь каждый раз до слёз и истерик.
— А у тебя нет ни гордости, ни женской ценности! — кривит губы мама, её голос срывается на визг. — Подачки от бывшего мужа принимаешь!
— Ты сама была только что готова принять подачки от моего сына, — раздаётся с порога бархатный, насмешливый голос.
Входная дверь, которую мама не закрыла, распахнута, и на пороге возникает Елена Ивановна. Моя бывшая свекровь. В её руках — коробка с тортиком.
Ее я тоже не ждала. Проклятье.
Она улыбается, её взгляд скользит по моей матери с лёгким, непередаваемым презрением.
— Но увы… — она делает шаг вперёд, и дом наполняется ароматом её цветочных духов. — Это я полечу с твоей дочерью в Англию. И нам уже готовят гостевые комнаты…
— Я остановлюсь в гостинице, — тихо возражаю я.
— Не знаю, — бывшая свекровь пожимает плечами и гордо плывет мимо моей ошарашенной мамы, — мне Арс сказал, что мы остановимся у него в гостях.
17
Мир сужается до яркого пятна зала прилёта. Гул голосов, скрежет колёс чемоданов по плитке, объявления по-английски — всё это превращается в фоновый шум, словно кто-то вывернул регулятор громкости жизни на ноль.
— Мама, мама! — Ко мне с криками кидается Арина и крепко обнимает так крепко, что выпускает из меня весь воздух.
Её руки, тонкие и сильные, сдавливают меня, а маленькое тело прижимается ко мне, безраздельное и родное.
Пахнет яблочным шампунем и чем-то новым, незнакомым — наверное, влажным лондонским воздухом.
Рядом со мной сердито вздыхает Елена Ивановна, моя бывшая свекровь, которая не очень довольна тем, что Арина в первую очередь кинулась с объятиями ко мне. Она устало и ревниво поправляет волосы, закидывает свободный конец шёлкового шарфа на плечо.
— Ты ж моя хорошая, — шепчу я и обнимаю Арину в ответ, зарываюсь носом в её мягкие, уже чуть отросшие волосы и делаю глубокий вдох, пытаясь запечатлеть этот миг, этот запах.
Нахожу взглядом Павлика. Он мнётся в шаге от меня. Неуклюжий, с новым, взрослым выражением на ещё детском лице. Руки засунуты в карманы узких джинс, взгляд отведён в сторону, но я вижу, как дрожит его поджатая губа.
Протягиваю к нему руку, хватаю за рукав тёплого свитера и рывком притягиваю к себе, чтобы и этого нескладного, недовольного подростка обнять и прижать к себе.
Мне кажется, что он за эти три месяца точно подрос.
Чувствую, как по щекам катятся горячие слезы тоски, которые я так долго сдерживала. Расцеловываю, хаотично, жадно лицо Аришки, её лоб, щёки, и щёки фыркающего Павлика.
Но Павлик, пусть и фыркает, и делает вид, что ему неловко, не отталкивает меня. Его рука неуверенно похлопывает меня по плечу.
— Арсюша, может быть, ты ко мне кинешься со словами «мама, мама»? — вновь недовольно вздыхает рядом Елена Ивановна. — Я завидую.
И сквозь свои всхлипы, сквозь горячий шёпот Аришки о том, что она сильно-сильно соскучилась, и гул аэропорта, я слышу уверенные, знакомые шаги.
Краем глаза вижу, как высокая, тёмная тень наклоняется к Елене Ивановне и со словами «Привет, мама» обнимает её.
— Привет, мой хороший, — сдавленно, но смягчённо отвечает ему Елена Ивановна.
Арина и Павлик отстраняются от меня, отходят на шаг и открывают ко мне путь для Арсения. Он же тоже должен со мной поздороваться.
Арсений разворачивается в мою сторону и улыбается.
И в этот момент мир для меня замирает окончательно. Гул голосов исчезает, растворяется белый свет аэропорта, и я не вижу ничего, кроме него. Сердце подскакивает к корню языка, застревает там на мгновение и падает куда-то в пустой, холодный желудок.
Он гладко выбрит, аккуратно подстрижен, причёсан. Одет в светло-серые брюки и рубашку-поло цвета морской волны, поверх которой накинут тёмно-синий шерстяной кардиган.
Выглядит он уютно, по-домашнему тепло, и я ловлю себя на дикой, стремительной мысли, что хочу нырнуть под этот кардиган, обнять его, вдохнуть терпкий, знакомый запах его тела и кожи, почувствовать его заботливое и безопасное тепло.
Но эта мысль исчезает. Потому что я слышу тихий, сладковатый голосок Насти.
— Наконец-то вы прилетели.
Из-за спины Арсения появляется Настя. В шерстяном клетчатом платье, с такой же неловкой, виноватой улыбкой.
Тут в игру вступает вновь Елена Ивановна, которая торопливо делает выпад в сторону Насти, хватает её за руку и шепчет с деланной паникой:
— Отведи меня, срочно в туалет, а то я обоссусь!
— Но… — пытается ей возразить Настя.
— Милочка, я еле-еле терплю! Покажи мне, где здесь туалет, сама я тут потеряюсь! — Она дёргает на себя Настю, которая обречённо вздыхает, кидает жалостливый, извиняющийся взгляд на Арсения и торопливо уводит мою бывшую свекровь в толпу незнакомых людей.
Мы остаёмся втроём. Вернее, вчетвером. Дети, он и я.
Такой план и был у Елены Ивановны?
Арсений делает шаг ко мне, его руки слегка приподнимаются для приветственного объятия. Инстинктивно, почти рефлекторно, я предотвращаю наше столкновение. Моя рука стремительно выныривает вперед, и я перехватываю его ладонь в сухое, холодное рукопожатие. Неловко улыбаюсь, чувствуя, как губы дребезжат.
— Привет, Арсений. Рада тебя видеть.
Он замирает. Его пальцы на секунду сжимают мои, тёплые и твёрдые. Я вижу, как в его тёмных, всё таких же пронзительных глазах пробегает тень понимания. Понимания, что я не хочу принимать от него объятия. Он слабо улыбается в ответ.
— Я тебя тоже рад видеть.
Но неожиданно его рукопожатие становится крепче, сильнее. Он не отпускает мою руку, и его вторая рука мягко, но настойчиво ложится мне на плечо, приобнимает. Он слегка притягивает меня к себе. Его кардиган пахнет дорогой шерстью и тем самым древесным одеколоном, который он так и не думает менять.
Это его запах.
— Что ж ты как неродная-то, а? — тихо говорит он, и его дыхание касается моего виска. — Это правило нашей семьи. При встрече мы все друг друга обнимаем.
Только я не помню такого правила.
Наверное, его придумала Настя.
18
Холодный влажный воздух обволакивает меня, пробираясь под воротник пальто.
Я стою под серым навесом аэропорта. На улице — мелкий противный дождь и одновременно туман. Воздух густой, пахнет выхлопными газами, мокрым асфальтом и чужим городом.