— Моветон. — говорит Нина. Действительно, лучше проиграть, выдержать поражение, в конце концов это спорт, нельзя все время выигрывать, а сниматься с матча в первом сете по травме, когда все понимают, что не в травме дело — признак дурного тона. Одно дело турнирные таблицы и совершенно другое — мнение общества. Не всего общества, а именно того, которое значимо, того, что вокруг тенниса и рядом с ним — тренера, болельщики, чиновники от Госкомспорта, министерство и федерация тенниса…
— Какой к черту моветон, это белобрысая только что разорвала Ковалеву в клочки. Как тренер ее потом собирать будет — ума не приложу. — говорит Илзе: — уверенность в себе перед матчем — ключевой момент подготовки спортсменов. Мы тут все в высшей лиге, все, кто выходит на теннисный корт в отличной физической форме, Нин. У всех такие же мышцы и нервы, все тренировались до упаду, но кто-то верит в себя и пройдет через огонь, воду и медные трубы, а кто-то — сломается на первом сете. Знаешь какая проблема с переломами? Второй раз обычно ломается там же…
Внизу, на корте, Бергштейн уже добежала до скамейки. Высокий парень — тот самый, что давал ей воду в перерыве — поймал её в объятия, приподнял над землёй. Рядом прыгала еще одна девчонка, что-то кричала, размахивала руками. Бергштейн смеялась, болтая ногами в воздухе.
— Посмотри на неё, — сказала Илзе. — Только что уничтожила человека. И радуется.
— Илзе Яновна!
Она обернулась. По проходу между рядами к ним поднималась женщина лет пятидесяти — сухощавая, подтянутая, с короткой седой стрижкой и цепким взглядом. Спортивный костюм с эмблемой ЦСКА, свисток на шнурке, планшет с бумагами под мышкой.
— Ирина Михайловна, — Илзе кивнула. — Давно не виделись. Как ваша подопечная?
— Растёт. — Соколова остановилась рядом, тоже глянула вниз, на корт. — В полуфинале должна быть, если Гавелкова не преподнесёт сюрпризов.
— Не преподнесёт. Гавелкова — машина. Стабильная, предсказуемая.
— Посмотрим. — не стала загадывать Ирина.
Нина молча подвинулась, давая Соколовой место у перил.
— Кофе? — предложила она.
— Спасибо, не пью после обеда. — Соколова положила планшет на перила и некоторое время смотрела вниз, где троица — Бергштейн, парень и рыжая — уже двигалась к выходу. Потом сказала, не поворачивая головы: — Вы тоже заметили?
Илзе не стала спрашивать «что именно».
— Интересная девочка. — кивает она, понимая о чем говорит Соколова.
— «Буревестник», Подольск. На замену Соловьевой — кивнула Соколова. — Никто не знает кто такая…
— Девочка Теплицкого. — говорит Илзе и косится на Нину: — у меня тут источник всех сплетен нашего городка рядом.
— Подопечная Бориса Львовича? — Ирина смотрит вниз на корт: — понятно. Старый динозавр откопал где-то монстра Франкенштейна. Думаю, что турнирная таблица может измениться… если она продолжит играть в том же духе.
— Тоже следила за матчем?
— Так они затянули. — пожимает плечами Соколова: — у них розыгрыши по тридцать ударов были… на других кортах уже все закончилось, а они все еще играли. Вот и подошла посмотреть. Но девчонка и правда интересная… — она задумчиво смотрит на невысокую блондинку, которая о чем-то разговаривает со своей подругой: — Наташку Ковалеву жалко немного.
— Вот почему нельзя полотенце выкидывать. — говорит Нина: — люди же не дураки, все видят, что она сдалась.
— Генка все верно сделал. — возражает ей Ирина Соколова: — я бы в первом сете полотенце выкинула, что угодно придумала бы, но Наташку с корта сняла. Все равно проиграла бы, только в процессе… — она слегка кривит рот: — эта Бергштейн сломала бы ее окончательно. И чем их там в Подольске кормят? Допинг-пробы у нее брали?
— Она не из Подольска, а из Колокамска. — говорит Нина: — это на замену в команду из Подольска втиснули, по команде из министерства.
— Неудивительно. Наверное, ее в Сибири в секретном комплексе сделали. На вид девочка девочкой, а внутри — сталь. Железо.
— Об этом я и говорю. — кивает Илзе: — эта девочка Теплицкому не по зубам, он даже на матче не сидел, убежал куда-то… пойду-ка я с ней побеседую…
Глава 19
Глава 19
Теплицкий Б. Л.
Борис Львович шёл через пустые трибуны, и каждый его шаг отдавался глухим эхом. Половина шестого. Осеннее солнце уже клонилось к горизонту, бросая длинные тени от сетчатых ограждений на красный грунт кортов. Воздух остыл — приятная прохлада после дневной духоты. Где-то раздавалась негромкая мелодия московского вальса. Звуки были приглушённые, словно доносились из другого мира.
Теплицкий прошёл мимо третьего корта — пустой. Мимо четвёртого — тоже. На пятом, самом дальнем от центральной аллеи, где должна была играть Бергштейн с Ковалёвой, никого не было. Даже мальчишки-подавальщика. Только судейская вышка торчала посреди пустоты, и на сетке болтался забытый кем-то свисток.
Матч закончился. Ну, конечно. Он остановился у края корта, сунул руки в карманы спортивной куртки. Посмотрел на табло — старое, механическое, с белыми цифрами на чёрном фоне. Кто-то забыл его обнулить. 6:4, 5:3.
Теплицкий усмехнулся. Значит, не всухую. Ну и ладно. Хоть какое-то утешение для министерских — девочка взяла несколько геймов у третьего номера посева. Можно будет написать в отчёте: «Показала характер. Не сдалась. Боролась до конца». Все эти дежурные фразы, которые он натренировался выдавать за тридцать лет работы.
А что, собственно, он ожидал? Чуда? Он достал из кармана измятую пачку «Родопи», вытряхнул сигарету. Прикурил, затянулся. Дым обжёг горло — он курил редко, только когда нервы не выдерживали. А сегодня они не выдержали ещё утром, когда Галина позвонила на базу и сказала то, что сказала. Как будто десять лет совместной жизни одним разом сожгла.
Теплицкий затянулся снова, глядя на пустой корт. Красный грунт был взрыхлён, весь в следах кроссовок — видно, играли долго. Хорошо играли. У задней линии, там, где должна была стоять Ковалёва, грунт был особенно изрыт — много движений, много рывков. А вот на половине Бергштейн следов было меньше, но они шли от угла к углу, словно кто-то чертил на корте геометрические фигуры.
Интересно. Не то чтобы это что-то меняло, но интересно. Он обошёл корт по периметру, машинально отмечая детали. Привычка тренера — даже когда уже всё равно,