— Надо чего тебе, болезный? — пережив поток благодарностей и расспросов про жену, спрашиваю я Алёшку, уже собираясь уходить.
Как выздоровеет — или, вернее, если выздоровеет, — Ермолай найдёт способ переправить парня в село. А молодым я уже и место в своём хозяйстве присмотрел: не совсем примаками будут они с женой, по углам мыкаться не придётся.
— Мне бы табаку… — помявшись, вдруг попросил мужик.
— Ты ещё и куришь? — удивился я.
— То не себе… задолжал я. Вон ему, — кивнул мой тёзка на лежащего с ним в палате военного.
Гляжу — мужик в годах, по виду военный. Вот только поди пойми — он ещё на службе или уже в отставке? Чин, похоже, небольшой: может, вахмистр какого-нибудь кирасирского полка. Здоровенный — вон какие руки. Оно и понятно: тяжёлая кавалерия, кирасы всё-таки.
— В карты проигрался? — догадываюсь я.
— Да не надо, Лёша, — пробасил военный со своей койки. — Я ж сказал. Чего понапрасну барина тревожить?
— Он помогает мне, — не унимался мой больной. — То водицы подаст, то сиделку позовёт…
— Так я же плачу за уход, — искренне возмутился я.
— Так уход-то есть, — согласился он. — И бельё меняют, и кормят… Да только не надёргаешь Феклушку, а тем более — Аннушку. А под голову подложить, али утку вынести — тут человек рядом нужен.
Он перевёл дух и добавил поспешно:
— Отдам, ей-богу, всё отработаю! Вот только бы на ноги встать.
— Понятно. А как тебя звать-то, молодец? — обратился я к вахмистру.
— Пантелей Иваныч. Вахмистр третьего кирасирского, — бодро отрапортовал он.
— Так вот тебе, Пантелей Иванович, за труды, — протянул я ему мелочь, что была в кармане. — Тут рубля два, сам купишь. Что куришь? Хотя погоди…
Я вспомнил, что прихватил с собой несколько коробок с папиросками.
— Есть у меня одна диковинка, «Дымок» называется. Ну-ка, попробуй, прикури.
Кирасир с опаской взял нарядную пачку, открыл, достал папироску и… попытался вставить её в трубку. Пришлось показывать.
— Барский табак, с пряным духом, да крепок — как я люблю, — одобрительно сказал он. — Ишь ты, выдумали! Верно, из самой столицы привезён, али и вовсе из-за моря?
Пантелей разглядывал папироску с уважением. Он был рад и моему вниманию, и деньгам, и подарку.
— Конечно, из столицы! — поддакнули и остальные, кто был в палате.
Всего человек пять там оказалось. Пришлось одарить всех по пачке — благо, запас с собой имелся. А Алексею я ещё и рубль ассигнациями дал: раз ожил, значит, и потребности могут появиться.
— Только горькую не пить! — строжусь я.
— Ни-ни, барин! Благодарствую, век помнить буду, — закивал головой Алёшка.
Чую, авторитет у него в палате нынче поднимется. Ну ещё бы — сам барин явился проведать, да ещё курево с деньгой подогнал! А я, похоже, пойду по статье «дебильно добрый барин».
Впрочем, не я один такой. Вот и благородная Аннушка — та самая, к которой местный болящий люд обращаться стесняется, — показалась в дверях.
— Алексей! Как хорошо, что я вас перед отъездом увидела! — обрадовалась мне барышня. — Мы ведь сегодня уезжаем! Надо бы поспеть к коронации. Вот, забежала проститься…
И тут же, с плохо скрываемой гордостью — и одновременно с лёгким сожалением — добавила:
— У нас в доме… квартируют господа офицеры, из лейб-гвардии, Измайловского полка остановились.
А я — тут!
— Это огорчительно, — признал я. — Я ведь тоже еду в Москву: сейчас вот к нотариусу заеду — вольную своим крестьянам оформлю, а потом сразу в путь.
— Ах, как благородно, Лешенька, вольную крепостным дать! — всплеснула она руками. — Как же мне стыдно, что я вас поначалу совсем неправильно оценила! Вы по-настоящему благородный и свободный человек!
Э… Я, вообще-то, их за деньги освобождаю. Но промолчу — не хочу портить момент.
— Слушайте, а ведь мы можем вместе в Москву поехать! — предложила вдруг Аннушка. — Только вот… хороши ли у тебя кони? Мы быстро поедем.
— Если и отстану, то не велика беда, — пожал я плечами. — А кто это «мы»? Много вас?
Глава 27
Глава 27
— Ну, Ванюшу ты видел, — принялась она загибать пальцы. — Ещё мама моя, папа… да слуги наши. Всего три кареты… Ой, нет. Две. И кибитка.
Аня, не слишком смущаясь, погладила меня по плечу, якобы стряхивая несуществующую соринку, и многозначительно произнесла:
— С нами безопаснее будет. И веселее. А на ночёвках сможем общаться…
Хех! А чего ж нет? Девочка хороша, хоть и с тараканами в голове: всё это равенство черни с дворянами и прочие модные глупости. Потому-то и в больницу бегала, и вообще искренне сочувствует пострадавшим декабристам. Родителей, правда, опасается, потому и доверится может не всякому.
Но меня уговаривает таким тоном, что сразу стало ясно: не только свои политические убеждения барышня готова приоткрыть, а… ну, скажем… кое-что ещё. Заманчиво.
— Я с радостью. Вот только в конях я, признаться, не слишком разбираюсь… А вон и моя карета подъезжает, — кивнул я на Тимоху, который с отчаянным криком «Ох вы, матушки!» лихо затормозил прямо у входа в больницу. Ну неужели соизволил-таки собраться и за барином заехать⁈
— Не хочу спорить, — с лёгкой улыбкой заметила Анна, внимательно разглядывая моих лошадей, Мальчика и Мишутку, — но, по-моему, это вовсе не «матушки», а… э-э… «батюшки».
— Да это я сгоряча их так… Расстроили они меня как-то. Ну я им и сказал: ежели ещё раз такое случится, стану называть вас бабами… ну, в смысле, в женском роде, — туманно пояснил Тимоха.
Аннушка, не теряя времени, упорхнула домой — испросить дозволения у маменьки с папенькой на дальнейшую дорогу и, главное, на столь сомнительное предприятие, как совместная поездка с едва знакомым провинциальным барином. Вернулась она скоро и с сияющим видом, который говорил, что разрешение все же получено.
Ожидая родню Ани, разглядываем мою карету и мышей, которых какая-то добрая фея превратила во вполне приличных лошадей.
— А кони у вас хороши, — одобрила девушка.
— Да уж не крестьянские клячи,