— Забей, — махнул я рукой. — Это я так, шучу.
Евстигней посмотрел на меня как на малохольного, но уточнять, что именно ему следует «забивать» и куда, не стал.
— Хорошо, что так сложно, — объясняю я свою радость. — Попробуй-ка догадайся, как её так очистить, чтоб и горела хорошо, и не воняла! Сразу идею не украдут… А то вот послушай, что со мной сегодня приключилось… — я вкратце поведал Евстигнею историю с контрафактным «Дымком».
— Так ведь есть же манифест от двенадцатого года! — оживился Стёпа. — Погоди, был он у меня где-то…
Доморощенный химик полез в бумаги на стол и извлек потрёпанную книжицу с длинным заголовком: «О привилегиях на разные изобретения и открытия в ремёслах и художествах».
Читаем вдвоём. А мне ещё попутно поясняют.
Оказывается, заявитель должен представить в соответствующее ведомство точное описание своего устройства, лучше с чертежами, если таковые имеются. Раньше — в Министерство внутренних дел шло, а нынче — в Министерство финансов, департамент мануфактур.
После подачи заявки Министерство проверяет новизну и полезность изобретения. При положительной оценке дело направляется в Государственный Совет для высочайшего решения.
Имелась, конечно, и пошлина, величина которой зависела от срока привилегии: на три года — триста рублей, на пять лет — пятьсот, на десять — полторы тысячи.
— Да вот, читай газетку! — торжествующий и явно упивающийся своими познаниями товарищ ткнул пальцем в какую-то статейку.
«Британский инженер А. Смит, по манифесту 1812 года, получил десятилетнюю привилегию на свои новаторские паровые котлы для дистилляции и очистки жидкостей, представив подробный чертёж и уплатив пошлину в размере 1500 рублей».
Надо ли решение Госсовета в газетах печатать, Степа не знал. Да и неважно: обойдётся это в сущие копейки. Главное, суть ясна — изобретатель сам выбирает срок: три, пять или десять лет.
Привилегия по истечении срока не продлевается, и повторно подать заявку на то же самое изобретение нельзя. Если выяснится, что штука уж кем-то внедрена раньше — аннулируют. То же самое, если новшество бесполезное или вовсе вредное. Оспорить же привилегию может кто угодно — сперва в МВД, а после и в Сенате.
Так что не всё так просто… но вполне решаемо.
— По «Дымку» твоему не скажу, а вот на способ очистки… я бы подал прошение о привилегии. На двоих, разумеется — идея-то твоя. А лампу… тут уж сам думай. И надо бы её как-нибудь назвать. Скажем… «лампа для сжигания петролевой нефти и тому подобных жидкостей». Как тебе?
— Стёпа, маркетинг — явно не твоё. Оставь это мне — что-нибудь придумаю, — вздохнул я, снова введя приятеля в лёгкий ступор мудрёным словечком. И чтоб тот не завис надолго, добавил:
— А ведь это повод выпить!.. Кстати, много ли у тебя этой жидкости? И как ты её называешь?
— Я думал… «осветительное масло». А выпить я бы не прочь — вот только денег совсем нет. Всё, что ты оставил, ушло на опыты, а от родителей — ни гроша, уж второй месяц.
— Ерунда, я угощаю. А может, назовём её… керосин?
— Это от греческого kerosene? — догадался смекалистый Стёпа. — Что ж… я не против.
После посиделок, которые, конечно же, затянулись, пришлось везти Евстигнея домой, ибо тот уже лыка не вязал. Может, потому и удалось сунуть ему десятку на пропитание — в счёт будущих барышей.
Сам я был трезвее, но всё же допрос Владимира пришлось отложить: глаза слипались, а тело решительно требовало кровати.
Тем не менее утром я едва не проспал. Торопливо выдвигаюсь в табачную лавку, но к девяти, похоже, уже не успеваю. А так как часов у меня нет, то пришлось перейти на полугалоп в надежде застать таинственного поставщика «Дымка».
Но моя догадка насчёт Серебрякова не подтверждается: из дверей лавки выскальзывает… Ирэн!
— Ирина Павловна, какая встреча! — выкрикиваю я издалека.
Дамочка удивлённо обернулась, и на лице её отразилась странная смесь чувств: будто и рада, а будто и досадует.
— Лешенька… какая радость, — протянула она. — А я тут уж третий день да всё не решалась зайти по известному адресу. Мало ли — вдруг тебя и дома нет? Ты ведь так и не сказал, когда тебя здесь ждать… И какая я тебе «Павловна» после всего, что у нас было?
— Ну, раз зайти не решилась, — усмехнулся я, — стало быть, не так уж мы и близки?.. А ты что ж ещё коробки с «Дымком» принесла? Такого же качества, как вчерашние?.. Нехорошо, право слово, товар портить!
— Ах, вот кто всё выкупил! — всплеснула руками Ирэн. — Да то не я! Это всё Иван Иваныч… Ты же с ним общался — Серебряков. А коробки я сегодня не принесла. У меня Марфуша, крепостная, больше тысячи штук уже накрутила, а вот коробки в Москве не так быстро сыскать! Коронация ведь — у всех заказов полно.
Тут дама внимательно стала вглядываться в моё лицо.
— Погоди… аль обиделся на это? Да ты ж ничего не говорил, что против будешь… А с коробки в десять копеек серебром, можно получить и три, и четыре! Разве ж плохо?
— Лучше две, но за товар добротного качества… — сухо заметил я. — Эх, чувствую, поговорить нам надобно. Может, ко мне в гости зайдёшь? Тут по Никольской недалече.
— Ну, идём, — легко согласилась она и, чуть понизив голос, добавила с игривой интонацией: — А есть ли у тебя в запасе… ну, те самые изделия?
— Купим по дороге. У Бергмана, в аптеке, — отвечаю, стараясь сохранить невозмутимость.
Ух ты… Московская жизнь мне определённо нравится!
А дома меня дожидалась ещё одна барышня, хоть и вполне зрелых лет. Полина — сестрица моя ненаглядная. Оказывается, она наконец добралась до Москвы и заявилась ко мне в гости. Хотя я её и не звал вовсе.
Или, чего доброго, жить здесь надумала? Вещей уж больно много. А ведь как славно удалось в Костроме от неё избавиться…
Ну что ж… разберёмся и с этим.
Но вот что я заметил… Ирэн к своей знакомой сразу не кинулась — они лишь как-то уж больно подозрительно перемигнулись.
Ась?…