«Хорош до последней капли» — вроде бы про кофе, но чем коньяк хуже? Подойдёт вообще ко всему, что льётся.
«Ты этого достойна» — к помаде, к белью или, прости Господи, женским прокладкам. Ведь была же у меня мысль и об их производстве…
«Просто добавь воды» — может, для квасного порошку сгодится? Что, нет ещё такого продукта? Ну так будет! Бизнесмен я или кто?
Чёрт, да я таких слоганов под сотню припомню! Не все, конечно, подойдут… но направление мысли мне нравится.
Подходя к дому, я заметил у своей калитки какую-то нездоровую суету: аж три бабы и один кургузый мужичонка — по виду точно не дворяне, а скорее из мещан — тащили ко мне во двор какие-то пожитки. Любопытно.
— Что это у вас тут, бабоньки? — окликаю.
Мать моя женщина, отец мой мужчина… Так это ж мой Владимир, красно солнышко, в состоянии нестояния.
— Балуем мы его, — сухо и безжалостно постановил Тимоха, завидев меня. — Гнать пинками надобно.
— Может, случилось у него что? — не спешу я с осуждением. — Проспится — спросим.
— Ага, случилось! Жалованье дали! Сам вчера хвастался, — фыркнул Тимоха. — Да хрен с ним. Ты в мастерские на лихаче поедешь или карету запрягать?
А надумал я проехаться по механическим мастерским — найти таких, кто сможет мне измыслить станки для папирос. Тимохина, кстати, идея. Сам бы я, может, и изобразил что-нибудь, но… зачем мне напрягаться, коли на Руси таланты водятся? Блоху, вон, подковали… Или нет ещё?
— Нет, кони не отдохнули ещё толком, — ворчу я. — И так чуть не загнали их, ирод.
Тимоху мне не жалко, хоть и его дорога измучила. Да и что это за работа: на козлах посидеть? А вот кони… кони денег стоят.
— Так у Фёдорова мастерские же… — напомнил Тимоха, ничуть не обидевшись на то, что я в качестве аргумента привел не его усталость, а заботу о лошадях.
Всё-таки мы потихоньку тут осовремениваемся, меняем мышление. Тимоха прекрасно понимает, что скотина — вещь ценная, её беречь надо.
Еду на пролётке. Хотя пройтись пешком и недалеко, но таксист… тьфу ты, извозчик уверил, что дорогу к мастерским знает.
Место, куда меня привезли, с улицы выглядело неприметно — всего лишь лавчонка. Само производство располагалось ближе к Москве-реке.
Захожу внутрь мастерских по-хозяйски — меня никто не останавливает, да и некому: в цеху одни бабы да дети. А вот, судя по всему, хозяин уже спешит мне навстречу. Солидный дядя: лысина намечается, брюшко выпирает из-под сюртука, но взгляд острый, цепкий — сразу видно, человек дела.
— Да почто тебе, барин, те станки? — удивился Иван Фёдоров, хозяин мастерских. — Нет, для чего такие механизмы нужны, мне понятно: патроны крутить будешь… Но зачем же их столько? У меня норма — шесть сотен патронных гильз, и плачу за это пять рублей ассигнациями в месяц. Сам видишь, работают бабы да калеки. Они и тому рады.
Принял он меня приветливо, да вот только потребность мою оценил неверно. Вовсе не патроны мне были нужны…
Однако дядька оказался по-своему прав. Зачем выдумывать, когда уже есть приспособы для кручения патронов? По сути — одна и та же хрень: трубка, начинка да аккуратная скрутка.
В его мастерской, помимо всяких механических штуковин, имелся ещё и патронный цех. С ума сойти — пороховое производство в самом центре Москвы! Впрочем, пороха здесь держали немного: привозили из арсенала ежедневно и строго под надзором.
Смотрю на станки… Ничего особенно сложного: две деревянные оправки в подшипниках да ручка-кривошип для вращения. Вроде просто, а выход — приличный.
Если считать, что один день в неделю у работников выходной (а как иначе — в церковь-то ходить надо), то в месяц выходит… до пятнадцати тысяч. И это производительность одной бабы. То есть примерно тридцать папиросок за копейку.
А я ведь каждую папироску собираюсь продавать за копейку! И какой тогда смысл в тех самых станках? Выходит, любой сможет дать мои объёмы. Хотя… не совсем любой. Качество — штука важная, я это прекрасно понимаю. Да и в рекламе я разбираюсь получше большинства.
Так что — буду пробовать. А если по правде, то из одного лишь упрямства решаю продолжать своё дело. Слишком много сил вложено — жаль бросать.
Попрощавшись с Фёдоровым, я решил навестить Евстигнея — приятеля, жившего у меня в прошлый приезд в Москву. Теперь он снимал за семь рублей комнатёнку в кирпичном доме у своего родственника Петра Салтыкова — потому и выходило недорого.
— О, Лёшка! А я всё гадал, куда ты запропастился? — обрадовался мне Стёпа.
— Урожай созрел, овёс убирать пора пришла. Без хозяйского глаза, сам понимаешь, никак, — важничаю я, оглядывая жилище товарища.
Бардак у него знатный: книги повсюду, бумаги… и — постой-ка — не моя ли это лампа?
Я ведь зачем к нему зашёл? Хотел разузнать про успехи или, наоборот, неудачи с переработкой нефти… Ну, той, для ламп.
— А я ведь нефть твою доработал! — с азартом сообщил мне Евстигней, поджигая фитиль стоящей на столе лампы. — И ты знаешь, увлекло. Смотри!
Ух… а ведь горит ровно, и свет даёт вполне приличный.
— А много ли с этой нефтью возни? — спрашиваю. — Ну, чтобы горело вот так, как сейчас?
Вопрос, между прочим, важный. Я уже успел убедиться, с какой скоростью в этом времени в столице воруются идеи.
И господин Урядов меня не разочаровал.
— Много, — махнул он рукой. — Вот смотри: наливаю в бутыль три кварты нефти, ставлю на два дня отстаиваться. Потом осторожно сливаю в другой сосуд — так, чтоб осадка не захватить. После — щёлоком очищаю, трясу, снова даю постоять. Дальше — ещё раз отделяю и потом фильтрую через холст с древесным углём. Дважды, не меньше. И хранить надобно в темноте, в плотно закупоренной бутыли.
— И это всё? — тороплю я его, пока он, некстати, решил промочить горло кваском.
— Не совсем, — вытер губы Евстигней. — Нефть выходит чище, горит ровно, коптит меньше, но запах всё равно крепкий. В лампах годится только с толстым, промасленным фитилём. Да и к печи ставить не советую… В общем — дело сложное и хлопотное.
— Так это ж то, что доктор прописал! — искренне радуюсь я.
— Какой