М-да… Корявенько, конечно. Особенно про «руку невидимого взора». Я даже попытался представить себе эту конструкцию — и не смог. Ну да ничего: первое четверостишие всё равно хорошее, а остальное, авось, простят.
Зачитываю учёным мужам наше с Тимохой… тьфу, с Тютчевым, творение.
— Ну что я говорил! — обрадовался Иван Иванович Давыдов. — Уже кое-что! А ещё, Лёша?
— Увы, по заказу творить трудно, — развожу руками. — Больше ничего достойного не выходит.
— Да и эти строки весьма недурны, — почти в унисон хвалят меня они.
— Последнюю, разве что, подправить… — с сомнением заметил Мерзляков.
— Что вы! — тут же возразил Давыдов. — Отличная метафора! Вспомните хотя бы, как у Василия Андреевича Жуковского… «И тень его незрима, но велика», помните?
И, перебивая друг друга, они принялись горячо спорить — с цитатами и возгласами вроде: «Позвольте!», «Смысл теряется без соседних строф» и даже резким, почти обвинительным: «Вы смешиваете грамматику с поэтикой!»
Я же тем временем сидел, благоговейно кивал и делал вид, что тоже в теме.
Чуть погодя осторожно интересуюсь, с какого числа начинаются занятия. Оказалось — с восьмого сентября: немного подвинули из-за коронационных торжеств.
Слегка выбитый из колеи тем, что мои стихи, возможно, окажутся на каком-то там подарке для Императора (!), иду домой. По пути решаю заглянуть в табачную лавку — присмотреться к местному ассортименту.
«Дымка» я с собой привёз изрядно, но всё же может и не хватить. Впрочем, Москва — не глушь: найду тут умельцев, которые папироски крутят не хуже моих дворовых. Главное — прикинуть цены на сырьё.
Толчея в лавке приличная, но благородных, вижу, немного — лавка не из тех, где закупаются состоятельные господа. Может, потому и пускают меня к прилавку без задержки. Не успел я войти, как приказчик уже спешит навстречу, почуяв возможные барыши.
— Мне бы табаку хорошего… английского, может, или немецкого, — говорю рассеянно, оглядывая прилавок.
И тут вижу… папиросы!
Нет, не просто папиросы, а мои папиросы! И коробки — мои, название на них, какое я придумал — «Дымок», и шрифт — мой. Всё моё. Но вот сами папироски… Скручены из какой-то толстой, желтоватой бумаги. Да и размером другие: не мои изящные, а какие-то пухлые, неровные. Уродцы, да и только.
Что это ещё за хрень? Контрафакт, что ли?
Глава 29
Глава 29
— А это что у вас тут такое? — некультурно тычу пальцем в своё же ноу-хау… вернее, в его жалкое подобие.
— Вы, сударь, про эту безделицу? Так то бумажная трубка на разок. Поджёг — да кури себе, и возиться с набивкой не надобно, — охотно отвечает приказчик.
— Вижу, товару у вас немного. Не ходовой, стало быть? — интересуюсь.
— Да как сказать… — тянет он. — Пробная партия. Глядим, как пойдёт. Народ-то нынче разный: кто дивится, а кто и нос воротит.
— Ну, дайте, пожалуй, на пробу… — киваю. — А впрочем, давайте всё!
Приказчик аж рот приоткрыл.
Почему всё забираю? Да затем, что нечего мою торговую марку позорить. Люди попробуют, выводы сделают… А качество, я вижу, так себе: бумага дрянная, скрутка грубая, да и табак — чёрт знает какой.
Удивлённый, но довольный приказчик сноровисто собрал коробки в один увесистый пакет. Набралось двенадцать пачек…
Хм. А ведь ровно столько у меня и купил незадачливый ухажёр моей сестры — Михаил Михайлович Серебрицкий… или Серебряков? Собственно, покупателей было всего трое: один взял семь пачек, другой — четыре, ну и этот Серебрицкий-Серебряков — те самые двенадцать. После этого партия закончилась.
Но, блин… как они здесь очутились⁈
— Скажи-ка, любезный, а как бы мне повидаться с тем, кто товар сей привозит? — демонстративно катаю я рубль по прилавку.
В глазах уже немолодого приказчика блеснуло то ли любопытство, то ли самая обыкновенная человеческая алчность. А может, и предвкушение штофа водки: ведь неучтённый рублик, о котором не знает ни жена, ни хозяин лавки — самый сладкий.
— Завтра с утра обещал заглянуть поставщик, — торговец от волнения даже перешёл на шёпот. — Коробок у него, говорит, нет, вот он сейчас и мечется — ищет, во что упаковать. А «Дымка» много… Так что извольте к девяти утра подойти.
— А если он опоздает? Или, наоборот, явится раньше? — допытываюсь я.
— Коли раньше придёт — всё равно ждать станет: наш Фёдор Иванович, хозяин, раньше девяти не бывает, а деньги за товар — только через него. Ну а ежели позже… тут уж вы сами решайте: ждать его али нет — ведь в девять вы точно здесь будете.
— Молодец, соображаешь, — хмыкнул я, толкая рубль к локтю приказчика. — Твоё.
Сама конкуренция меня не пугала — я, как бывалый коммерсант, прекрасно понимал: в таких делах всё решают массовость и связи. Произвести дешевле, сделать больше и распихать куда только можно — обычная, рабочая схема.
А вот к тому, что мою идею начнут позорить, ухудшая качество товара, я готов не был. И главное — как быстро! Я, конечно, заезжал к себе в деревню после визита к Велесову… но всё равно: папироски в Москве появились слишком уж скоро.
Потолкавшись в лавке ещё немного, я решил заодно прикупить табачку получше да подороже. Бумаги у меня ещё прилично, коробки тоже в наличии — пусть и несобранные пока. А табак, как ни крути, — дело расходное: лишним не будет.
Выкинув странности из головы, иду по Никольской, уже битком набитой народом.
Праздник как-никак — вся Москва гудит, как самовар на углях. Люди съехались со всех концов: у торговцев теперь самый бум, у лавочников — золотая пора.
Гостиницы, постоялые дворы, трактиры, церкви — всё забито под завязку. Гомон лезет в уши, как наглый кот на любимый диван: не прогонишь и не отмахнёшься.
— А вот кому пирожки!
— Платки, чудесные платки. Лучший подарок вашей даме!
— Заходите в наш трактир — мы устроим для вас пир!
Кстати, рекламные слоганы — тоже тема!
Вот, например, из будущего:
«Лучше сосок не было и нет — готов сосать до старых лет». Правда, Володя Маяковский сказал это про детский товар, но и для папиросок, в принципе, сгодилось бы… Хотя нет — это уж слишком, даже для меня.
Или, скажем: «Заплати налоги — и спи спокойно». Купцов, понятно, слоган этот не впечатлит, зато