Мы, в принципе, с Тимохой припомнили всякого — штук тридцать наберётся, разной степени гениальности. Но чтоб прямо вот подходящий — торжественный, цареугодный — такого, признаться, нет.
Ну почти. Тимоха выдал тут одно четверостишие…
В доме — чистота и порядок. Даже в моей комнате, куда, по идее, и заходить было не велено. В маленькой каморке, по всему видно, обитает Владимир — всё по-солдатски аккуратно. А наверху, куда я не поленился подняться, уже видны следы работ: утепляют второй этаж. Войлоком стены ещё не обшивали, зато трубу умельцы уже проложили. Жаровника на втором этаже не будет, но ничего — в кухоньке можно топить сразу на два этажа.
— Надо будет добавить полтора серебром, мастер сказывал… — сообщила Аксинья, выглядевшая неважно. Видать, прихварывает, бедняга. А ведь и не стара ещё — лет сорок ей всего.
— Это я сам с ними поговорю… Ишь, добавить им! А за что? Когда договаривались, сразу не видели, что и сколько будет стоить? — проворчал я. — Лизок, ты лучше скажи: деньги я тебе когда отдать должен? Месяц-то, поди, уже прошёл?
— Нет ещё. Да перед коронацией ежели дадите — то и ладно будет, — ответила девушка.
— Ну и славно. Ступай, хозяйничай, — сказал я и по-хозяйски хлопнул Елизавету по крепкому заду.
Ну а что? Пусть привыкает к барской ласке. Насиловать, разумеется, не собираюсь — воспитание не позволит. А вот ежели девица будет не против… случая упускать не стану.
Банька, ужин без вина — так как в доме его не оказалось — потом сон. Тимоха, как верный оруженосец, разместился со мной в комнате — на полу, на тюфяке. Ничего, терпимо.
Завтра Владимир уходит на смену, а послезавтра и вовсе съедет от нас, так что Тимоха переберётся в свою каморку. Там, конечно, тесновато — вполовину моей комнаты, — зато печка рядом и койка своя, личная.
Утром собираюсь в университет. На этот раз без Тимохи. Коням отдых нужен, я лучше возьму какого-нибудь лихача… а впрочем, и он мне не нужен. Дождик, гляжу, уже прошёл, так что прогуляюсь до места учёбы пешком — и полезно, и экономия.
А хорошо в Москве! Иду по нарядной Никольской — после дождя мостовая блестит, тротуар чист, воздух на удивление свеж. Печное отопление тут, конечно, есть, но это же не деревня: не избы стоят, а господские дома. Трубы высоко, сажа вверх уходит, да и участки большие — не натыканы домишки один к одному, как у нас в Костроме. Для меня, костромича из будущего, так и вовсе благодать: ни тебе гари, ни копоти, ни запаха бензина.
Вот разве что кони гадят… Но я иду по тротуару, так что риск попасть в яблоко минимальный.
А вот толкучка уже начинает ощущаться: часто навстречу попадаются военные — не иначе, за порядком перед торжеством присматривают. И немало их: пока шёл, чуть ли не роту насчитал. А вот студентов что-то не видать.
Чем ближе к Университету, тем свободнее становился мой шаг: Кремль уже не давил своим величием. А вон и здание моей будущей альма-матер, куда на кафедру словесности мне назначено явиться в любое время.
Иду по коридору, ищу нужную дверь… и вдруг слышу голоса. Мужские, степенные, и вроде как обсуждают что-то важное.
Дверь в кабинет кафедры приоткрыта, и мне всё прекрасно слышно. Грех не воспользоваться моментом, поэтому останавливаюсь и прислушиваюсь.
Один голос принадлежит Мерзлякову — декану словесности. Второй, похоже, Давыдову — декану кафедры истории, статистики и географии Российского государства.
— Из поэтов, пожалуй, кроме Василия Жуковского, на коронацию и звать-то некого, — задумчиво протянул Мерзляков.
— Ну уж воспитатель наследника и камергер двора там быть обязан, — согласился с ним Давыдов.
— А вот Пушкина не пригласили, хоть и вызвали из Михайловского. Политически он неблагонадёжен, да и чина не имеет, — продолжил Мерзляков с оттенком сожаления. — Впрочем, слыхал, император после коронации его всё же примет.
— Батюшкову, говорят, уже получше, да всё же болен… А ну как худо станет на коронации?
— Петя Вяземский, пожалуй, и при дворе, но приглашения нет!
— Денис Давыдов разве что. На службе, фигура известная. Но как поэт, увы, слабоват, — вздохнул историк. — А от нас, как на грех, требуют новое имя!
— Так что только и остаётся наше молодое дарование из Костромы… Да вот беда — нет его в Москве! А государю, говорят, и про Бородино, и про чувства слог понравился…
В этот момент меня прошиб пот. С какого перепугу я должен идти на коронацию? Нет там, конечно, будут и люди незнатные — купечество там или городские представители… Но я зачем?
Решительно стучусь и захожу с самой радостной миной, которую только смог изобразить.
— Ба! На ловца и зверь бежит! — радуется мне Алексей Федорович Мерзляков, не погнушавшийся протянуть руку первым. Давыдов тоже приветствует рукопожатием, и оно у него крепкое, в отличие от рыхлого Мерзлякова.
Усаживают за стол, участливо предлагают чаю, но я отказываюсь, решая сразу обсудить тему коронации.
Но оказалось, меня на неё вовсе не ждут, а просто хотели бы пустячок… от Московского императорского университета — виршу в подарок. Прочтёт ли её император Николай — ещё вопрос. Может, и не взглянет вовсе.
Варианты у них, разумеется, имелись разные. Однако на меня смотрят с интересом и надеждой.
Готовясь к сегодняшней встрече, мы с Тимохой вчера весь вечер вспоминали что-нибудь подходящее к случаю. Ко мне в голову, как назло, лезла какая-то чушь из «Дня выборов»:
'И вот настал великий день —
Мне дали в руки бюллетень'.
Не то чтобы совсем не по теме… но, боюсь, для этого времени про выборы ещё рановато.
Тимоха же выдал куда более уместное. Из Тютчева, вроде.
Умом Россию не понять,
Аршином общим не измерить:
У ней особенная стать —
В Россию можно только верить.
Строки, конечно, хорошие — слов нет. Только вот про царя ни слова, а без этого, боюсь, не обойдётся…
Хотя — что мешает мне самому что-нибудь добавить? Поэт я или… Ладно, во всяком случае, человек образованный и начитанный. Неужели пару подходящих строк не придумаю?
Наморщив лоб, под насмешливым взглядом Тимохи, я выдал, как мне показалось, вполне подходящее продолжение:
А царь в её святой судьбе —
И власть земная, и опора.
Так пусть же Бог хранит престол
Рукой невидимого взора.