Беседуем. Я вижу, что вдова со мной не вполне откровенна и что-то, по всей видимости, недоговаривает, но тем не менее про себя, как и договаривались, тоже рассказал: и про неожиданный подарок от соседки-помещицы, и про желание отведать московской жизни, и про беду с поместьем, которое, боюсь, совсем захиреет без хозяйского пригляда. Оно, конечно, зима уже на носу: собрать бы урожай да до весны вроде бы и спокойно жить можно. Однако ж боязно.
— У нас в тоже Калуге примеров хватает: только поручишь добро своё в управление какому-нибудь прощелыге — глядишь, и сам по миру пошёл, — рассуждает Поля со знанием дела. — Нет нынче честных людей! Сегодня ты богатейка, а завтра — стоишь с протянутой рукой, али в долг лезешь. — При этих словах она сладко потянулась, точно сытая кошка.
Заподозрив неладное и прикинувшись простачком, я осторожно стал выспрашивать про бумаги, в кои сестрица деньги вложила. И вдруг, к собственному удивлению, понял: родня моя займами промышляет! Тут же в памяти всплыла старуха-процентщица и раскольниковское: «Тварь я дрожащая или право имею?» Но я сумел утаить своё открытие, виду не подал. Тут ещё и Тимоха выручил: объявил, что срочно нужна остановка — у одного из коней подковка слетела на здешних «автобанах». К счастью, поблизости деревенька оказалась, и кузнец в ней сыскался.
Пока Тимоха хлопотал с мелким ремонтом транспортного средства, мы с Полиной уселись обедать моими московскими припасами. Сестрица же ещё и вина к трапезе предложила. Сидит, соловьём разливается, про разное рассказывает. Мол, в Посаде хотела столовое серебро прикупить… Ха! Три раза. Уверен, под заклад серебришко взяла бы.
— Ты пей, Лёшенька, мне поститься надобно, я тебе компанию составлять не буду, — сладко пела Полина.
Споить хочет? Проверить, действительно ли я бросил пить? Но в теле её братца теперь не слабовольный тюфяк, что от одного вида чарки млеет, а я — поживший, который и в запоях бывал не раз, и трезвую жизнь знал. Уж мне-то ведомо, что питие опасно, и мера моя мне известна: сколько при своём весе позволить могу, а где остановиться надо.
— Ехать надобно, мало нынче проехали, а до постоялого двора ещё часа три. И пить я боле не стану, — сказал я и оставил недопитое вино в бутыли. Литра полтора там было, не меньше.
Поля аж глаза округлила, дивясь. Чтобы алкаш да бросил недопитое, когда в бутылке ещё половина плескается, а дух винный по всей карете витает⁈ Где ж это видано⁈ Народ здесь если начинает бухать, то до последней капли. Культуры пития нет и в помине. А вот у меня — есть, хоть и выпить, чего греха таить, я люблю.
Переславль-Залесский мы проскочили на другой день, даже не остановившись. И лишь отъехав от города прилично, уже затемно добрались до постоялого двора. Тут, разумеется, опять пытались меня споить. Отказался, само собой, и отправился спать в наш с Тимохой номер. Кстати, местным я заплатил за уход за конями — пусть мой кучер отдохнёт, а профи лошадушек накормят да почистят. Жалеть семи копеек на это дело не стал — такова нынче цена за услугу.
Подавальщица в трактире дороже обошлась бы. Но там такая корма! Однако мы с Тимохой намёки её непристойные отвергли: вернее, я отверг, пока кучер мой пребывал в ступоре, не сводя глаз с прелестей работницы. Не до баб нынче. Завтра планируем побольше проехать. До Ростова Великого, впрочем, не дотянем. Там же я планирую денёк пожить: город большой, ярмарки, может, чего прикуплю в хозяйство. А уж оттуда путь на Нерехту. Не представляю пока что это за населённый пункт. Потом Кострома, и поутру — в своё село. Дня три, четыре, а то и пять, пожалуй, в дороге будем.
И это мы ещё гоним! Не в том смысле, что брешем, а что коней не щадим. Те, отдохнув и профилонив в Москве, такому «стахановскому» темпу движения не особо рады, но у Тимохи есть кнут и он его не бережёт.
— Лёш, Лёш, гляди — пожар! — растолкал меня посреди ночи конюх.
И верно: сквозь маленькое мутное оконце виднелись всполохи огня. Где-то вдали, не у трактира — скорее в деревеньке, верстах в пяти от тракта.
— Ипическая сила… — зевнул я. — Да шут с ними, чем мы поможем? Ты, что ли, пожарник?
— Да я так… Ветер нынче неслабый. А ну как лес загорится? От леска-то мы недалече, — пробормотал кучер.
— Какой ещё лес? — фыркнул я. — Чахлая рощица из кривых берёз да осинок. Спи! — командую.
И я оказался прав: пожар потушили без нашего участия, но уже утром, за завтраком, нас настигли его последствия. К столу, за которым мы с Тимохой сидели, неслышно подкрался седоватый священник. Чина его я толком не понял, однако, судя по окладистой бороде и чёрной рясе, подпаленной кое-где по подолу, понял — из чёрного духовенства он.
Лицо у старца было осунувшееся, глаза красные от бессонной ночи. Но держался он прямо, голос спокойный, и в нём больше смирения, чем жалобы.
— Милостивый государь, — начал священнослужитель низким голосом, степенно поклонившись, — не сочтите за дерзость. Слух имею, что путь ваш лежит Ростовским трактом.
Я обернулся и смерил монаха внимательным взглядом.
— Верно говорите, батюшка, держим путь на Ростов. Проездом, правда. А вам чем помочь надобно?
— Недавний погорелец я, — начал священник, и голос его дрогнул. — Дом мой в огне сгинул, всё добро в пепел обратилось, книги церковные, иконы — всё прахом пошло. Да видно, на то божья воля… — и он размашисто перекрестившись, стал бормотать что-то себе под нос, наверное молитовку.
— Так вы просите подвезти вас? — уточнил я, стараясь вложить в голос сочувствие.
— Не за себя прошу, — покачал старик седою головой. — За племянничка моего родного, сироту бездомного, что со мной жил. Решил он в город податься, счастья там поискать, да ноги больны и силы уж не те… Беда его придавила, да и я сам немощен.
Поп тяжело вздохнул и стал мелко креститься.
— Просьба моя проста, — наконец произнёс он, собравшись. — Места его вещи много не займут: сундуков нет, всё пожрало пламя. За труд