И возненавидит себя за это. И возненавидит его.
Вот тогда она станет моей.
Потому что в конце концов, Мэйсон никогда не будет достойным её. Он слаб, зауряден, а она — нечто большее. Я видел это. Я чувствовал это.
Он не заслуживает её. Он не понимает её. Не так, как я.
Женева никогда не будет принадлежать тому банальному миру, который он ей предлагает.
Потому что она принадлежит мне.
13. Женева
— Я собираюсь поставить точку. На этот раз окончательно, — говорю твердо. — С Мэйсоном покончено.
Сара не смеется, как я ожидала. В трубке повисает пауза, и я легко представляю её по ту сторону линии: нахмуренные брови, сжатые губы.
— Я тебе верю, — наконец говорит она. Голос ровный, но в нём чувствуется тяжесть. — Давно пора.
Сара права. Сколько ночей я смотрела на Мэйсона и не чувствовала ничего? Сколько лет я просто сосуществовала с мужчинами, но по-настоящему не жила?
Но теперь всё изменилось.
— Я знаю, — вздыхаю, откидываясь на спинку дивана и закидывая ноги на подлокотник. — Я просто… откладывала.
— Ты откладывала, потому что боялась. Ты не хочешь столкнуться с тем, что почувствуешь, когда Мэйсона больше не будет рядом, чтобы отвлечь тебя.
Её тон спокойный, но слова бьют точно в цель. Отношения с Мэйсоном всегда были не только про комфорт — они были способом избегать реальных проблем.
Непрошеный голос Призрака прокрадывается в моё сознание, насмехаясь надо мной.
Твоему нынешнему отвлечению нравится та боль, которую ты приносишь? Или ему наконец надоело?
И Сара, и Призрак назвали Мэйсона моим отвлечением. Меня бесит, сколько правды в этом. Мэйсон — не проблема. Проблема во мне. Но с самообманом покончено.
— Я сделаю это сегодня. Без отговорок, — теперь мой голос звучит увереннее. — Я больше не могу притворяться.
Сара шумно выдыхает.
— Хорошо. Просто… будь к себе добрее, ладно? Ты поступаешь правильно. Я на связи всю ночь, если понадоблюсь.
— Ты лучшая. Созвонимся позже.
— Пока, Жен.
Будь к себе добрее.
Проще сказать, чем сделать, особенно когда тебе не нравится, кто ты есть.
Я стою у окна, и огни города разливаются по комнате тусклым, безжизненным светом. В стекле отражается моё лицо: пустой взгляд, губы сжаты в тонкую линию. Кто я?
Отражение не отвечает, и я отворачиваюсь, пытаясь успокоить дыхание, пока тяжесть слов Призрака снова давит на меня, на этот раз сильнее.
Как ты думаешь, что бы он сказал, увидев настоящую тебя? Ту Женеву, которую вижу я.
Я переключаю внимание на составление психологического профиля Мэйсона, чтобы подготовиться к предстоящему разговору. Схватив блокнот и ручку, я начинаю делать заметки, как если бы Мэйсон был пациентом или преступником.
Мэйсон живет за счет контроля — над своим окружением, отношениями и, что важнее всего, над тем, как его воспринимают другие (нарциссические наклонности). Пока всё идет по его сценарию, он обаятелен, рассудителен, даже поддерживающий. Но когда ему бросают вызов, он не может справиться с чем-либо, что угрожает его доминированию.
Я делаю паузу, прикусывая кончик ручки. Хотя Мэйсон никогда не переходил к физической агрессии, в нём есть подавленное насилие. Я видела это раньше — в том, как сжимается его челюсть, когда я не соответствую его ожиданиям. Это тихий, опасный вид гнева.
По какой-то причине, которую я не могу объяснить, он не пугает меня так, как Призрак.
Мэйсон не умеет справляться с провалом или отказом, потому что это разрушает его образ сильного, успешного мужчины. Когда я скажу ему, что между нами всё кончено, он воспримет это не просто как разрыв. Для него это будет личное оскорбление, доказательство его несостоятельности.
Я откладываю ручку и тянусь за бокалом вина. Немного жидкой храбрости еще никому не повредило. Зная Мэйсона, он попытается провернуть всё так, чтобы переложить вину на меня. Но после общения с Призраком его приемы покажутся детскими. Надо же — серийный убийца оказался полезен. От этой иронии на губах появляется усмешка, и я снова беру ручку.
То, что инициатором «расставания» буду я, загонит Мэйсона в угол. Он из тех, кто считает, что ему по праву положен определенный уровень уважения, и когда этого уважения его лишают, он отвечает выверенными ударами, призванными напомнить о его власти. Оскорбления будут расчетливыми, направленными на то, чтобы заставить меня почувствовать себя ничтожеством, удержать под контролем.
Я слышу громкий стук и собираюсь с духом.
Поехали.
Ставлю бокал с вином на кофейный столик и поднимаюсь на ноги, в последний раз прокручивая в голове заготовленные фразы. Прямолинейно, быстро, честно. Без лишних объяснений и без причин остаться.
Когда я открываю дверь, на лице Мэйсона уже привычная маска самообладания. Он проходит внутрь, даже не дожидаясь приглашения, скользит по мне оценивающим взглядом. На мне обычные спортивные штаны и старая, порванная футболка — нарочито просто и безобидно. Я успеваю заметить короткую вспышку неодобрения в его глазах, прежде чем он открывает рот.
— Рад, что ты наконец перестала строить из себя неприступную. Но серьезно, Жен? Спортивки и… это? — его тон снисходителен, будто я оскорбила его уже тем, что не нарядилась к его приходу.
Я сжимаю губы, подавляя первый укол раздражения. Закрыв за ним дверь, направляюсь к дивану, чтобы сесть. Скрещиваю руки, создавая невидимый барьер между нами, пока он снимает куртку.
— Садись, — приглашаю его.
Он слегка прищуривает глаза, но всё же усаживается на диван на противоположном конце.
— В чем дело?
— Я хотела обсудить с тобой кое-что, — отвечаю твердым голосом. — Мы то расходились, то сходились весь прошлый год, но для меня это больше не работает. Я решила всё закончить. Навсегда.
Он напрягается.
— Что ты имеешь в виду?
— Не хочу это затягивать. Я думала о нас некоторое время, и эти отношения не то, что мне нужно.
Он долго смотрит на меня, не выдавая эмоций, а потом фыркает:
— У нас же нет отношений. Мы просто трахаемся. Ты злишься, что я тебя недостаточно балую?
Вот она, первая колкость, в которой мне приписывают эмоциональную слабость, будто проблема во мне.
— Нет, — отвечаю спокойно. — Дело не в романтике или баловстве. Мне нужно двигаться дальше.
— Двигаться дальше? — повторяет он с недоверием. Я киваю, и он вскакивает, размахивая рукой в мою сторону. — Быть с тобой — всё равно что трахать кусок льда. Ты думаешь, если «найдешь себя»,