— «Сложные чувства», — мягко повторяет она. — Можете уточнить?
Я медленно выдыхаю, опуская взгляд на свои руки.
— Этот человек опасен. Из тех, кто живет манипуляциями и контролем. Но у него есть и другая сторона. Та, что кажется… настоящей.
Она снова кивает, ручка тихо постукивает по блокноту.
— И этого профессионала… Вас… тянет к субъекту из-за его «настоящей» стороны?
Я бросаю на неё выразительный взгляд.
— Я же сказала, что это гипотетически.
— Разумеется, — спокойно отвечает она. — Значит, этот гипотетический профессионал испытывает влечение к субъекту, несмотря на его опасную природу. Или, возможно, именно из-за неё?
Я тяжело сглатываю, стараясь не думать о том, насколько её слова опасно близки к истине.
— Всё не так просто. Этот пациент — не просто опасен. Он умен, обладает защитными инстинктами и способен на вещи, которые другим даже в голову не пришли бы.
Ручка доктора Линтон замирает, её взгляд становится сосредоточенным.
— Защитными инстинктами. В каком смысле?
Я неловко ёрзаю, и в памяти вспыхивает образ: руки Призрака на горле Лобо.
— Он спас кое-кого, — тихо признаюсь я. — Это было жестоко, да, но необходимо.
— И этот профессионал испытывает внутренний конфликт из-за самого акта насилия? Или потому, что он меняет её представление о субъекте?
Горло сжимается, я отвожу взгляд, выдавая себя.
— И то и другое, — шепчу. — От неё требуется беспристрастность, объективность. Но это… это что-то изменило. Стерло границы.
Впервые спокойствие на лице доктора Линтон дает трещину.
— Похоже, этот профессионал несет в себе немало вины.
Живот сводит, и мне приходится сдерживаться, чтобы не встать и уйти. Таких, как она — как я, — учат считывать людей через язык тела, видеть то, что они не произносят вслух. Поэтому я знаю, что она читает меня, как открытую книгу, и ненавижу это. Но как иначе мне получить помощь?
— Гипотетически, — говорю я резче, чем собиралась. — Этот профессионал понимает, насколько это неправильно. Она знает о рисках.
— И всё же, — мягко подталкивает доктор, — она здесь. Рассказывает об этом. Почему?
Я отвечаю не сразу, мои пальцы сжимают ткань рукава. Комната словно сжимается, воздух густеет, когда я заставляю себя поднять взгляд и встретиться с её глазами.
— Потому что она не знает, как перестать это чувствовать. И она в ужасе от того, что это значит.
Доктор Линтон ничего не записывает. Она просто смотрит на меня, её выражение остается спокойным и доброжелательным.
— Признание проблемы — это первый шаг. Что Вы сделаете дальше… вот где начинается настоящая работа.
Я киваю, откидываясь на спинку кресла. Что мне делать с этим чувством? Будто я знаю ответ.
— Это не просто любопытство или интерес. Чувство глубже. И именно это пугает больше всего.
— Насколько глубже?
Я опускаю взгляд на руки, замечая, как пальцы переплетаются, словно пытаются выдавить из меня слова.
— Это… связь. Такая связь, которую она избегала всю свою жизнь. Та, что делает её уязвимой.
Доктор Линтон медленно кивает.
— И эта связь… Субъект отвечает взаимностью?
— Да, — говорю я, мой голос срывается. — По крайней мере, так кажется. Но невозможно понять, реально это или просто манипуляция.
— Что является признаком опасности таких, как он. Способность размывать границы, заставлять сомневаться в том, что реально, а что — нет.
Я киваю.
— Именно. Вот что всё так усложняет. Потому что даже если это манипуляция, в определенные моменты она не ощущается таковой.
— И что Вы при этом испытываете? От самой возможности, что чувства могут быть настоящими… или что могут и не быть?
— Это пытка, — признаюсь, слова вырываются прежде, чем я успеваю их остановить. — Если они настоящие, значит, под угрозой всё, над чем я работала. А если нет — значит, я позволила разыграть себя. В любом случае я проигрываю.
Доктор Линтон откладывает ручку и складывает руки на коленях.
— Это тяжелое бремя. Но мне кажется, часть давления возникает из-за того, что Вы пытаетесь разобраться во всём в одиночку. Изоляция усиливает растерянность, Женева.
Звук моего имени заставляет меня вздрогнуть. Оно ощущается слишком личным, даже при том, что я понимаю: это всего лишь её способ удержать меня в разговоре.
— И что Вы предлагаете? — спрашиваю. — Чтобы я кому-то рассказала? Призналась во всём и наблюдала, как годы работы сгорают дотла? Моя карьера — это моя идентичность. Это было бы равносильно самоубийству.
Её выражение лица остается спокойным.
— Нет. Но, возможно, дело не в признании кому-то другому. Возможно, сначала нужно быть честной с самой собой. Относительно того, что Вы чувствуете, чего хотите и какие границы готовы отстаивать.
Я горько усмехаюсь, качая головой.
— Границы. Они уже сломаны.
Она не реагирует на мою попытку уйти от ответа, её взгляд непоколебим.
— Тогда, возможно, дело в том, чтобы решить, какие куски Вы хотите подобрать, а какие готовы оставить позади.
Простота её слов ранит глубже, чем я ожидала. Я откидываюсь назад, прижимая руки к коленям, чтобы удержаться. Я не отвечаю, потому что у меня нет ответа.
Доктор Линтон снова позволяет тишине задержаться, давая мне время осмыслить сказанное. Наконец она заговаривает, и голос звучит мягче, чем раньше.
— Нормально чувствовать внутренний конфликт, Женева. Нормально не иметь ответов прямо сейчас. Но ненормально — нести этот груз в одиночку, пока он не сломает Вас.
Я киваю, глаза щиплет от невысказанных эмоций. Где-то на фоне тикают часы, отсчитывая секунды, которые кажутся тяжелее, чем следовало бы.
— Давайте начнем с малого, — мягко говорит она, снова поднимая ручку. — Если бы этот гипотетический профессионал мог говорить свободно, без осуждения, какую одну вещь он сказал бы субъекту?
Вопрос застает меня врасплох, и я хмурюсь. В мыслях вспыхивает Призрак — выражение его глаз, когда я уходила, невысказанные слова между нами. И прежде чем я успеваю задуматься, ответ вырывается сам собой.
— Я бы спросила его: я тебе небезразлична?
Доктор Линтон не поднимает взгляда от блокнота, продолжая писать; выражение лица остается спокойным, движения ровными. Скрежет её ручки по бумаге заполняет тишину, и на мгновение я чувствую себя беззащитной, и жалею обо всём. Я знаю, что мне нужна профессиональная помощь, но, возможно, это была огромная ошибка.
Наконец, она откладывает ручку и складывает руки на коленях.
— Это честное начало. И нормально чувствовать внутреннее противоречие. Отношения, особенно такие сложные, редко бывают черно-белыми.
Я ёрзаю в кресле, сжимая подлокотники.
— Но это не отношения, — торопливо говорю я, будто если произнесу эти слова вслух, они станут правдой. — Это профессиональная ситуация, которая стала… запутанной.
А под «запутанной» я имею в виду, что его пальцы были у меня в киске.
Она выгибает бровь.
— Запутанной,