— Если Вы не позволите мне попробовать, альтернатива может оказаться катастрофической. Просто позвольте мне сделать свою работу. Мне бы очень не хотелось, чтобы Вы или кто-либо другой пострадал.
Шоу сжимает челюсть, его скептицизм уступает место беспокойству.
— У нас есть протоколы на такой случай. Призрак знает о последствиях, если он переступит черту.
Я киваю, признавая его довод, но не отступаю.
— Принятые меры — это реакция, офицер Шоу. С ним нужно действовать на опережение. Вы читали его досье. Призрак не импульсивен; он расчетлив. Если он что-то запланирует, всё начнется тихо, почти незаметно. Но к тому времени, когда кто-нибудь спохватится, может быть слишком поздно.
Шоу внимательно смотрит на меня, нервно постукивая пальцами по стойке. Наконец он шумно выдыхает и впивается в меня многозначительным взглядом.
— Ладно, доктор Эндрюс. Вы можете поговорить с ним. Но если мне хоть что-то покажется подозрительным, я сразу же Вас забираю.
Я сохраняю спокойное, профессиональное выражение лица, хотя мои колени слабеют от облегчения.
— Я понимаю. Спасибо, офицер.
Он берет связку ключей и жестом приказывает следовать за ним.
— Сюда.
Прогулка по простым коридорам до боли знакома. Каждый шаг кажется тяжелее предыдущего, моя решимость колеблется с каждым поворотом. Что, черт возьми, я скажу Призраку? Станет ли он вообще слушать?
Шоу ведет меня глубже в тюрьму, мимо коридоров, по которым я ходила бесчисленное количество раз. Чем дальше мы продвигаемся, тем более гнетущей становится атмосфера. Верхний свет не разгоняет тени по углам, а только подчеркивает их.
— Этот сектор зачистили, — бросает Шоу через плечо, его голос гулко разносится в пустоте. — Здесь только минимальный персонал. Слишком опасно держать его где-либо еще.
Я молча киваю. Привычного фона больше нет — ни глухого гула голосов, ни лязга дверей камер, ни шарканья шагов заключенных. Тишина давит, разрезаемая лишь жужжанием электричества и эхом наших шагов.
Мы останавливаемся перед массивной стальной дверью с крупной желтой надписью:
ИЗОЛИРОВАННЫЙ СЕКТОР. ДОПУСК ТОЛЬКО ДЛЯ УПОЛНОМОЧЕННОГО ПЕРСОНАЛА.
Шоу вводит код, и замок открывается с тяжелым щелчком.
— Держитесь за мной, — строго говорит он и первым проходит внутрь.
Воздух здесь холоднее. Взгляд сразу цепляется за толстую желтую линию, проведенную по полу параллельно рядам усиленных решеток. Шоу указывает на неё фонариком.
— Это безопасная зона, — говорит он.
Я останавливаюсь, не доходя до линии всего на дюйм.
— К решетке не подходите, — продолжает охранник тоном, не допускающим возражений. — Призрак умен. И быстр. Если он до Вас дотянется… — Шоу не договаривает, но смысл ясен.
Я заставляю себя снова кивнуть, хотя сердце колотится всё быстрее.
Охранник ведет меня вдоль ряда, мимо пустых камер, напоминающих опустошенные гробницы. Стены здесь толще, решетки укреплены, а полы безупречно чистые. Это место лишено всего человеческого — оно создано исключительно для изоляции.
Шоу останавливается у одной из камер, его рука ложится на дубинку у бедра, когда он смотрит на меня. Выражение его лица непроницаемо, но поза излучает осторожность.
— Доктор Эндрюс, я буду в конце коридора. Если закричите — я услышу.
Я киваю, горло пересохло.
— Поняла.
— За линию не заходите, — напоминает он тихо, но твердо.
Я не отвечаю. Всё моё внимание приковано к мужчине в камере, его присутствие заполняет пространство, словно осязаемая сила. Эхо шагов Шоу стихает на заднем плане, оставляя меня наедине с Призраком.
46. Женева
Призрак сидит на краю узкой койки, уперев локти в колени, пальцы небрежно сцеплены. Он не поднимает головы, взгляд прикован к какой-то точке на полу.
— Призрак, — тихо зову я, голос предательски дрожит.
Он не отвечает. Не шевелится.
— Призрак, — пытаюсь снова, на этот раз громче.
По-прежнему ничего. Поза та же, но напряжение в плечах невозможно не заметить. Как и то, как время от времени дергается мышца на челюсти.
— Я знаю, что ты злишься, — говорю, делая маленький шаг вперед, следя за тем, чтобы не переступить желтую линию на полу. — И ты имеешь на это право.
Его пальцы дергаются, но этого достаточно, чтобы мой желудок сжался. Он меня слышит. Он слушает.
Я делаю еще один осторожный шаг, сердце грохочет в груди.
— Прости.
Он, наконец, поднимает взгляд, его глаза встречаются с моими. В них нет ни ухмылки, ни искры веселья. Только пустота. Это не тот Призрак, который рисковал своей жизнью, чтобы защитить меня. Этот мужчина — незнакомец.
— Почему ты здесь, доктор Эндрюс? — Голос низкий, хриплый и холоднее, чем я когда-либо слышала. Он заставляет меня вздрогнуть.
— Потому что я хотела поговорить с тобой.
Призрак пренебрежительно отмахивается.
— Тогда говори, потому что мне, блядь, нечего тебе сказать.
Я отшатываюсь, будто он ударил меня; боль от его слов задерживается, резкая и тревожащая. Ногти впиваются в ладони, пока я ищу правильные слова, что-то, что пробьет барьеры, которые он построил между нами — что иронично, потому что до сегодняшнего дня стены возводила только я.
— Призрак, я понимаю, что причинила тебе боль. И я не знаю, как выразить своё сожаление иначе, кроме как сказать, что мне правда жаль.
— Тебе не стоило приходить.
— Знаю. — Я делаю еще шаг вперед, сжимая край футболки. Этот жест выдает мою нервозность, но я не могу себя остановить. Так же, как не могу остановить своё влечение к Призраку. — Но ты должен был услышать мои извинения.
Сердце сбивается с ритма, когда он медленно поднимается и подходит к решетке. Лицо — маска, по нему ничего не прочитать, но глаза горят чем-то опасным.
— Убирайся нахуй отсюда.
Я стою, окаменев, не в силах сдвинуться с места, тяжесть его слов придавливает меня к полу.
— Я сказал, убирайся нахуй.
Этот приказ выбивает из меня воздух. Я отворачиваюсь, моргая, сдерживая слезы, готовые пролиться, но что-то заставляет меня остановиться. Вопрос, грызущий на краю сознания, тот самый, на который всё еще нужен ответ.
Почему… всегда почему.
— Почему ты здесь? — спрашиваю я и медленно поворачиваюсь к нему.
На мгновение мне кажется, что он не ответит, что оставит меня в тишине — в наказание.
— Ты считаешь себя охренительно умной, да, Док? Вечно пытаешься всё анализировать. Если ты до сих пор меня не поняла, значит, никогда не поймешь.
Я делаю шаг ближе и останавливаюсь прямо на желтой линии.
— Думаю, ты хочешь, чтобы я поняла. Думаю, ты ждешь, когда я сама во всём разберусь... И ты не ответил на мой вопрос. Почему, Призрак?
Его ухмылка исчезает, челюсть сжимается, шрам на лице вытягивается. Он