Настя, прильнув к нему, бросает на меня взгляд, полный торжества и скрытой насмешки.
Нет. Я не дам им насладиться моим побегом. Не дам Насте почувствовать, что она меня выжила. Горечь поднимается к горлу, но я глотаю ее.
— Раз хозяйка дома так настаивает на том, чтобы я остановилась под ее крышей, — медленно поворачиваю я лицо к Елене Ивановне и расплываюсь в улыбке, которая должна скрыть всю мою боль, — то кто я такая, чтобы отказаться от такого приглашения? Это было бы невежливо.
Елена Ивановна одобрительно хмыкает и понижает голос до заговорщицкого шепота, наклоняясь ко мне:
— Хочешь довести Настю до того, чтобы она тебя сама с криками выгнала?
Я наклоняюсь к ней в ответ, и моя улыбка становится острой, почти зловещей.
— А может, мне просто любопытно, как теперь живет мой бывший муж. Может, я должна убедиться, что он счастлив и попал в хорошие ручки.
Моя бывшая свекровь расплывается в невозмутимой, хитрой улыбке.
— А если он попал в плохие ручки? — Вопрошает она, прищурившись. — Ну, еще сам этого не понял. То что тогда?
Она смотрит на меня прямо, и в ее глазах читается немой вопрос, полный какого-то старческого, испепеляющего цинизма:
— Будешь спасать моего сыночка?
19
Я не покажу им. Ни за что.
Я не покажу Полине, что ее присутствие здесь, в моем доме, выбешивает меня до красных пятен перед глазами.
Не покажу Арсению, что его предложение «пусть остановится у нас» ударило по моему самолюбию.
Да, я не дам ему и тени сомнения.
Никаких сомнений в его любви ко мне. Никаких сомнений в том, что Полина для него — лишь история.
Пройденный этап. Она — просто очень родной человек, мать его детей. Любая другая могла бы быть на ее месте. В ней нет ничего особенного. Я буду повторять это про себя, как мантру, пока не поверю. Пока все вокруг в это не поверят.
Я делаю глубокий вдох. Воздух в коридоре пахнет едва уловимым ароматом ванили из диффузора — моей старательной попыткой создать уют.
Я выдыхаю, заставляя уголки губ поползти вверх в тренированную, мягкую улыбку. Она должна выглядеть естественно.
Поворачиваю ручку и заглядываю в гостевую комнату. Полина стоит посреди спальни, неуверенная и тихая. Ее пальцы бесцельно теребят край кардигана.
— Я очень рада, что ты согласилась остаться у нас, — говорю я, и мой голос звучит нарочито светло. — У нас тут очень уютно, правда?
Полина вздрагивает и переводит на меня взгляд. Ее глаза, такие же усталые, как и год назад, выдают внутреннюю бурю, но она пытается ей противостоять. Ее губы растягиваются в натянутую, слабую улыбку.
— Да… Спасибо, Настя. Очень мило с твоей стороны.
Она прячет руки за спину, и этот жест такой детский, такой беззащитный, что во мне на секунду шевелится что-то похожее на жалость.
Я тут же гоню это прочь. Нет. Она не заслуживает моей жалости. Она заслуживает того, чтобы видеть мое превосходство. Мой покой.
— Еще я зашла узнать, разбудить ли тебя завтра к завтраку или дать выспаться с дороги? — продолжаю я, делая шаг внутрь.
Мне важно продемонстрировать свое право здесь хозяйничать. Мое право готовить завтраки, которые раньше она готовила.
— Разбуди, если сама не проснусь, — тихо отвечает Полина, опуская глаза на чемодан, стоящий у ног.
Искренне надеюсь, что ей сейчас невероятно неловко. Что она мечтает сбежать из этого дома, где пахнет мной и нашей с Арсением жизнью.
Что она сгорает от зависти, глядя на меня — настоящую хозяйку, которая теперь готовит завтраки для ее детей и для мужчины, который когда-то был ее мужем.
Она обязательно должна увидеть, какими завтраками я научилась радовать Арсения. Она должна оценить мои кулинарные успехи и позавидовать. Позавидовать по-черному.
Внезапно дверь со скрипом приоткрывается, и в проеме возникает Аришка. В одной руке она сжимает лапу потрепанного плюшевого медвежонка, а другой протирает сонные глаза.
— Я с мамой буду спать, — заявляет она деловито и, не обращая на меня внимания, подбегает к кровати, вскарабкивается на нее и утыкается лицом в подушку. Потом поворачивается к Полине, и ее личико озаряется ожиданием. — Ты мне еще сказки должна.
Полина замирает на секунду, а потом неожиданно издает звонкий, почти жизнерадостный смех.
Она садится на край кровати рядом с дочерью, и ее лицо смягчается той самой материнской нежностью, которую не подделать.
— А я думала, ты уже большая для сказок, — с улыбкой говорит она, заглядывая в сонное личико дочери.
Арина сердито трясет головой, и ее тонкие косички разлетаются.
— Вовсе нет! Я люблю сказки!
Я смотрю на эту идиллическую картину, и что-то тяжелое и холодное поворачивается у меня внутри.
Как? Как ей удалось сохранить это? Я так рассчитывала, что она, обиженная женщина, брошенная жена, запретит детям ехать, настроит их против отца, а потом и против себя самой.
Она должна была вести себя как ее мать — оскорбленной, вечно ноющей жертвой, которая душит детей своей болью.
Но в Полине нет этой обиды. А в ее детях — ни капли вины перед ней. Они искренне ждали ее приезда, они рады ей, а она — им.
Сейчас, глядя на них, я чувствую себя чужой. Лишней. И самое горькое — мои месяцы стараний, попыток купить их любовь дорогими игрушками и походами в парки развлечений, не увенчались успехом.
Они относятся ко мне хорошо, но… как к старшей подруге, веселой тете Насте. Не больше. Они никогда не будут смотреть на меня так, как сейчас смотрят на свою мать — с безграничным доверием и обожанием.
И все потому, что Полина оказалась мудрее. Она не стала рвать связь. Не стала отравлять их души упреками. Она переиграла меня. И теперь Аришка с неподдельным восторгом ждет сказки на ночь от мамы, а не от меня.
— Тогда я вам не буду мешать, — говорю я тихо, и мой голос все еще звучит по-доброму, почти нежно.
Я отступаю, медленно, бесшумно закрываю дверь. Когда тяжелая деревянная панель окончательно скрывает от меня трогательную сцену, я позволяю себе наконец сжать кулаки.
Так крепко, что коротко остриженные ногти впиваются в влажные ладони, вызывая острую, ясную боль. Она отрезвляет. Она не дает кричать.
Полина хитра. Но я буду хитрее. Я все равно выведу ее на чистую воду. Заставлю сорваться, закричать, обвинять. Я
разрушу эту идиллию между ней и детьми, и Арсений наконец увидит,