Сдавленно вздохнув, я иду по темному коридору. Из второй гостевой комнаты доносится недовольный ворчливый голос Елены Ивановны.
— Ох, не нравится мне этот ваш Лондон, — говорит она с нескрываемым раздражением.
Я приоткрываю дверь и заглядываю внутрь. Елена Ивановна, вся в шелках и кружевах, с силой вытряхивает из чемодана ночную сорочку и швыряет ее на кровать. У окна, скрестив руки на груди, стоит мрачный Арсений. Его профиль в полумраке кажется высеченным из камня.
— Вот не нравится он мне, — повторяет свекровь, подходя к сыну. — Дождливо, дышать нечем, промозгло. Все серое! Когда вы уже вернетесь в Россию, а?
Арсений проводит пальцами по переносице, знакомый жест усталого раздражения. Я тихо вхожу в комнату, и мое присутствие заставляет их обоих повернуть головы.
— Наверное, нам придется задержаться здесь немного подольше, чем мы планировали, — говорю я ровным, спокойным голосом, глядя прямо на Арсения.
20
На часах 5:30 утра.
Я ещё не проснулся до конца. В висках тяжёлый, тёплый гул, а в голове — плотный туман, из которого не могу вынырнуть. И сквозь этот туман проступают обрывки сновидений, навязчивые и яркие.
Мне снилась Полина.
Она обнимает меня, и её щека прижата к моей груди. Я чувствую тепло её кожи сквозь тонкую ткань моей старой футболки, тот самый, родной запах — чистого тела и лёгких, едва уловимых духов — что-то простое, легкое, с ноткой ванили.
И я в этих грёзах… я счастлив.
Беззаветно и глупо. Я смеюсь, говорю ей что-то, целую макушку. В этом сне нет Насти.
Совсем. Мой спящий мозг, предательский и жестокий, начисто стёр её, вернув меня в прошлое, где были только я, Полина и ее тёплые и уютные объятия.
В этих объятиях мне всегда было… сладко. И безопасно.
Я с силой провожу рукой по лицу, пытаясь стереть призрачные ощущения. Сердце колотится неровно, предательски сжимаясь от тоски.
Чёрт. Это был всего лишь сон. Но слишком уж реальный.
Сбрасываю с себя одеяло. Прохладный воздух спальни обволакивает разгорячённое тело. Настя спит, повернувшись ко мне спиной, её светлые волосы растрепаны по подушке. Она проснется позже.
Она тихо посапывает. Я осторожно, без лишней возни выбираюсь из кровати и крадусь к двери.
В доме царит предрассветная тишина, густая и звенящая. Пол холодный под босыми ногами. Я иду на кухню, включаю свет.
Яркий луч люстры больно бьёт по глазам. Я щурюсь.
Лезу в один из верхних ящиков, нащупываю знакомую ручку. Моя старая турка, медная, потёртая до блеска. Её вес в руке — привычный.
Начну утро с привычного для меня ритуала.
Подхожу к окну, раздвигаю плотную портьеру. На улице, как и почти всегда здесь, пасмурно и туманно.
Серое небо почти сливается с серыми стенами домов напротив. Мелкий, противный дождик сеет на мокрый асфальт. Я, если честно, уже устал от этой вечно дождливой и мрачной погоды. Она навевает тоску, давит на психику, как тяжёлое, мокрое одеяло.
Перехватываю турку поудобнее. Я никогда не любил кофе из кофемашины. Привычка варить его самому, в настоящей турецкой джезве останется со мной навсегда.
Я считаю, что самый вкусный, самый душистый и бодрящий кофе можно приготовить только так. Это целый ритуал, медитация.
Отставляю в сторону джезву и лезу в нижний ящик. Рука нащупывает ручную кофемолку и банку с зёрнами.
Стараюсь быть бесшумным, ведь весь дом ещё спит.
Да. Я должен выпить кофе. Сейчас. Прямо сейчас. Мне нужно выгнать этим горьким, крепким напитком из головы сладкие, предательские мысли.
Воспоминания о поцелуях жены. О её смехе. О том, как она, бывало, подходила сзади, когда я стоял у плиты, и обнимала меня, прижимаясь щекой к спине.
Да, это был всего лишь сон. Но в нём мне было так хорошо. Тепло. Солнечно. И беззаботно. Я давно уже не испытывал ничего подобного наяву. Обычно мои сны безлики, и я их не запоминаю.
— Папа?
Слышу сонный голосок за спиной. Оборачиваюсь. Моя дочка, Аришка, проскальзывает на кухню. С тихим щелчком, закрывает за собой дверь. Замирает, прислушиваясь к тишине. Она тоже не хочет никого будить.
На цыпочках подходит ко мне и поднимает на меня своё сонное, но уже улыбчивое личико. Глаза, точь-в-точь Полинины, смотрят на меня с безграничным доверием.
— Маме тоже свари кофе, — шепчет она.
Затем трёт кулачком глаза, зевает во весь свой маленький рот и улыбается ещё шире.
— Сваришь, да?
Полина тоже любит пить по утрам кофе.
Да, Поля… Полина обожала мой кофе. Всегда говорила, что ни в одной, даже самой пафосной кофейне, ей никогда не могли сварить «тот самый» кофе, который приятно горчит на языке и с той крепостью, от которой с утра хочется покорять весь мир.
А Настя… Настя крепкий кофе не любит. По утрам она чаще пьёт чай. С молоком.
Нет, она не обязана любить кофе. Я никогда не требовал этого. Но сейчас, глядя на медную турку, во мне вспыхивает острая, режущая тоска по тем утрам. По тем утрам, когда я варил кофе на две чашки. Нас двое. На всю жизнь.
Но оказалось, что не на всю жизнь. Оказалось, что я могу устать от любимой жены.
Оказалось, что ее объятия перестали согревать
— Ты сваришь кофе, а я его отнесу маме, — деловито заявляет Аришка и подтягивается. — С печеньками.
Она приоткрывает ящик у холодильника, где мы храним сладости, и начинает рыться в пачках печенья. Вытаскивает несколько, хмурится, выбирая.
Не знает какое печенье выбрать. С шоколадной крошкой? С овсяными хлопьями? Или с вкраплениями разноцветных драже?
Смотрю на неё, и что-то сжимается у меня внутри, в самой глубине, там, где, казалось, уже ничего не осталось, кроме лёгкой, привычной пустоты.
Мои дети скучали по Полине.
Не просто по маме, а по той, особенной атмосфере, что она приносила с собой. И с её приездом в этот унылый, серый, чужой дом, Полина привезла с собой ту самую, материнскую, безусловную любовь, которая смогла согреть эти холодные лондонские стены за ночь. Я с Настей за несколько месяцев не смогли, а Полина — да.
И я чувствую это всем телом, всей кожей — её присутствие в этом доме. Она не просто в гостевой комнате. Она везде. В воздухе, который теперь пахнет иначе.
Вернулась не просто женщина. Вернулась Мама. И этот дом, наш новый дом с Настей,